Чтение онлайн

Конец восьмидесятых и начало девяностых годов во Франции ознаменован наступлением шовинистической реакции, получившей название «буланжизма» — по имени военного министра республики Буланже; этот генерал, один из палачей Парижской коммуны, выдвинул демагогический лозунг войны-реванша против Германии и, пользуясь его популярностью среди буржуазии, сделал попытку вернуть Францию к монархическому строю. В острейшей борьбе, протекавшей с переменным успехом, монархисты потерпели поражение, а сам Буланже застрелился (1891). Разгромленные реакционеры перегруппировали силы и пошли на сближение с республиканцами, пользуясь тем, что правящие круги были сильно обеспокоены растущей революционной активностью рабочего класса — широким распространением идей марксизма и одновременным усилением анархистского движения. Террор анархистов тоже способствовал росту реакции: рядом законов были ограничены свобода печати и деятельность рабочих организаций (например, так называемый «преступный закон» — «loi sc'el'erate» — 28 июля 1894 г., направленный против прессы). Напуганный революционным движением, буржуазный лагерь сплотился. Если в семидесятых годах был широко популярен лозунг: «Клерикализм — вот враг», то в начале девяностых годов вчерашние противники — монархисты и буржуазные республиканцы — объединились под другим лозунгом: «Социализм — вот враг». Так происходит сближение правых буржуазно-республиканских кругов с клерикалами.

В то время во главе католической церкви стоял ловкий дипломат пана Лев XIII, видевший новую задачу Ватикана в том, чтобы марксистскому социализму противопоставить другой — «христианский социализм». Политика папской курии была наиболее полно воплощена в энциклике «Рерум новарум», опубликованной 15 мая 1891 года. Обращаясь ко всем христианам, папа говорил о том, что углубление конфликта между кучкой богачей и множеством обездоленных, между предпринимателями и рабочими возбуждает всеобщую тревогу. Социалисты искусственно раздувают эту вражду и выдвигают идею ликвидации частной собственности. Эта идея враждебна христианству: «Бог дал людям землю, чтобы они поделили ее между собой. Бережливый рабочий имеет право купить себе поле… Теория коллективной собственности противоречит естественному праву… Первое условие народного блага — неприкосновенность собственности». Энциклика провозглашает, что конец социальному конфликту может положить только церковь, которая объединит враждующие классы христианской любовью, что первейшая задача церкви — научить и капиталистов и рабочих правилам христианской жизни в духе милосердия. Таким образом, папа, якобы выступая в защиту угнетенных, осуждал марксистский социализм и утверждал незыблемой основой общества буржуазный принцип собственности.

Писатели — сторонники «нового католицизма» — стали усердно пропагандировать идеи энциклики. Мистик и «буланжист» Морис Баррес, признанный руководитель правого крыла французской литературы, в то время уже автор декадентской трилогии «Культ Я» (1887–1891), превозносил новую «революционную церковь» и Льва XIII, который, по словам Барреса, «взялся примирить церковь с современным обществом» и, встав во главе социальных реформ, «хочет поставить силы революции на службу церкви». Французские социалисты решительно выступили против этой демагогии. Когда председатель совета министров Фресинэ произнес в парламенте похвалу Льву XIII, с ответом ему выступил 18 февраля 1892 года социалист Жорж Клемансо, заявивший в парламенте: «Церковь ничто, если она не всё… Между правами человека и тем, что называется правами бога, возможна только борьба — союз между ними немыслим… Церковь хочет как раз противоположного всему, что хотим мы…» Под давлением передовых республиканцев Фресинэ подал в отставку, а через два дня, 20 февраля, папа опубликовал новую энциклику, адресованную французским католикам, в которой требовал от них поддерживать… французскую республику. Несколько позднее, в 1896 году, Золя напечатал в «Фигаро» статью «Оппортунизм Льва XIII», в которой заклеймил двусмысленную позицию римского первосвященника. Дело в том, утверждал Золя, что, как бы католицизм ни прикидывался демократическим, он глубоко враждебен демократии: «Эта религия… принадлежит у нас одному классу и одной партии, она так тесно связана с идеей аристократии и принципом монархии, что оказывается в смертельной опасности, едва только эгалитарная республика сметает трон и его защитников». По оценке Золя, Лев XIII — коварнейший демагог, фактически идущий на предательство политических интересов собственного класса: «Связать судьбу религии с одним классом, с одной династией, рисковать, чтобы религия погибла вместе с ними, в такой день, когда уже ясно, что они обречены, — это было бы абсурдной ошибкой. Нет, нет, пусть гибнут аристократии и королевства, и да живет бог!» Лев XIII страшится церковного раскола — и, чтобы избежать его, «принимает республику, осмеливается ломать вековую традицию, становясь на сторону народа — против короля». Но эти судороги католическую церковь не спасут — уступки имеют предел, и наступит день, когда папа «не сможет идти дальше, и непреодолимым препятствием станет сам Рим, вечный Рим, со всей гигантской массой его традиций, его столетий, его развалин. Неспособный дальше изменяться, он рухнет». Папа-оппортунист не спасет католицизм, он может только на время создать иллюзию его обновления и тем вернее способствовать его краху, предрешенному историей.

Таков политический аспект неокатолицизма. Одновременно реакция предприняла идеологическое наступление — наступление на материалистическую науку и реалистическое искусство. Критик Ф. Брюнетьер, поэт Ф. Коппе, романисты К.-Ж. Гюисманс и П. Бурже, эссеист Ж. Леметр — все они «обращаются» в католицизм, утверждают непознаваемость господнего промысла и бессилие науки. Книга Ф. Брюнетьера «Натуралистический роман» воюет с «материализмом в литературе», с творчеством Флобера, Гонкуров, Золя. В 1889 году вышел роман П. Бурже «Ученик», герой которого — ученый, автор атеистического трактата Сикст — капитулирует перед религией, признает бессилие разума перед непознаваемой тайной рока; в журнальном варианте книга кончалась молитвой Сикста. Бурже вполне точно выразил философию неокатоликов. В том же году появился роман Эд. Рода «Смысл жизни»; его герой благословляет небо за то, что оно ниспосылает святую иллюзию, прекрасный обман. В том же 1889 году критик Мельхиор де Вогюэ, автор известной книги «Русский роман» (1886), в которой — со ссылкой на Достоевского — проповедуется «религия страдания», опубликовал серию статей об итогах XIX века; здесь утверждалось, что наука ведет к нравственному упадку, а значит, к деспотизму и насилию, и что моральному совершенствованию может способствовать только вера. Любопытно, что взрыв антиматериалистических настроений произошел, как видим, в 1889 году — в год, когда отмечалось столетие революции и когда собрался первый конгресс II Интернационала. Некоторое время спустя, в апреле — мае 1892 года, радикальная газета «Жюстис» опубликовала 39 анкет современных писателей об идеалистической реакции в литературе и театре. Журналист Б. Гинодо, собиравший эти анкеты, указывал на то, что даже в парижском цирке демонстрируются страсти Христовы, даже в театре марионеток ставятся библейские легенды; он замечает: «Реакционеры не слишком знают, чего они хотят, но они, кажется, достаточно хорошо понимают друг друга, когда нужно сказать, чего они не хотят» («Жюстис», 21 марта). В той же газете напечатан ответ Золя на анкету: да, он внимательно следит «за движением неомистическим, неокатолическим, необуддистским, неоидеалистическим» и считает его серьезной опасностью, однако он, Золя, спокоен — позитивистская наука не умерла, она возьмет свое. Заметка кончается словами: «Что касается до идеалистической или мистической реакции, то я думаю о ней, занимаюсь ею: я что-нибудь об этом напишу» («Жюстис», 30 апреля).

«Что-нибудь»? Через два с половиной месяца Золя уточнит свое намерение ввязаться в идеологическую борьбу — он сообщит журналистам, что собирается написать книгу «о лурдской богоматери», книгу, в которой изучит «неокатолицизм нового поколения». Лурд очень привлекает его — «это уголок старого мира, это целый мир, который нас переносит на десять веков вспять и изучение которого позволит мне разобраться в любопытных вопросах, поднятых г-ном Мельхиором де Вогюэ» («Фигаро», 19 июля 1892 г.). Так что одним из стимулов Золя было желание полемизировать против столпа идеалистической реакции Вогюэ. Впрочем, с декабря 1892 по май 1893 года он еще пишет «Доктора Паскаля», книгу, в которую вторгаются идеи, возникшие в связи с замыслом «Лурда»: от имени «нового поколения», стремящегося к «мистическому абсолюту», в последнем томе «Ругон-Маккаров» говорит Клотильда: «Раз уж наука… потерпела крах — мы предпочитаем обратиться к прошлому, — да, да! к былым верованиям, которые много веков подряд приносили счастье человеческому роду». Доктор Паскаль опровергает ее, — он тоже испытывает отчаяние от плоского эмпиризма современной медицины, но верит в необходимость «все знать и все сказать», преодолеть кризис переходной эпохи. В заметках 1892 года Золя написал: «Паскаль сможет измениться, как я, — даже постарев. Меньше пессимизма».

Однако, еще не начав писать «Доктора Паскаля», Золя в августе 1892 года принял участие в торжественном «всенародном паломничестве», объявленном церковью. 18 августа он встречал на лурдском вокзале поезда, один за другим прибывавшие с паломниками, и в их числе «белый поезд», доставивший тяжелобольных; затем стал посещать и осматривать достопримечательности Лурда. Спустя два дня журналисты прослышали о приезде писателя, и он в интервью постарался их успокоить: «Моя книга будет содержать только факты — никаких суждений». Так со слов Золя было написано 27 августа в католической газете «Юнивер», которая в своих комментариях выражала надежду, что Золя «встретит здесь лекаря, врачующего души, — это будет лучшим чудом Лурда». Другие газеты тоже уповали на «католическое обращение» автора «Ругон-Маккаров». Между тем Золя вел подробнейшие записи: он видел больницы, где умирающих не лечат, потому что ждут чудес, где чудовищный смрад и грязь; видел поезда, наполненные больными, уповающими на божественную благодать. На второй день «всенародного паломничества» Золя посетил бюро регистрации исцелений; здесь доктор Буассари, автор нашумевшей книги «Лурд, его медицинская история (1858–1891)», давал гостю разъяснения и, в частности, демонстрировал ему девочку Клементину Труве, у которой, когда ее погрузили в бассейн, якобы тотчас же зажила страшная язва на ноге. Золя весьма скептично отнесся к этому случаю — ведь он этой язвы до излечения не видел — и о своих сомнениях сказал корреспонденту газеты «Тан». Буассари был оскорблен и заявил газетчикам: «Господин Золя нам сказал: „Да ведь вы мне чудо показываете!“ Мы никогда не произносим этого слова, но мы должны признать, что данный факт не поддается рациональному или научному объяснению». В своих записях Золя много размышляет именно над проблемой лурдских «чудес». Некоторые факты удивительных исцелений доподлинно зарегистрированы. Как их объяснить? Золя ссылается на авторитет знаменитого невропатолога Шарко, исследователя истерии и неврозов, считавшего возможным излечение сильным шоком некоторых болезней нервного происхождения. Он записывает в дневнике: «Вот где бескрайнее поле для неведомого! Сколько болезней, о которых никто ничего не знает, связано с нервной системой, и потому их можно мгновенно излечить или, во всяком случае, облегчить их течение сильным волнением, порывом всего существа, напряженным желанием выздороветь» (запись от 31 августа). Толпа, сначала удивлявшая Золя и вызывавшая в нем сочувствие, постепенно начинает внушать ему отвращение: «О чем я еще должен написать — это об удивительных разговорах верующих. Они беседуют об исцелениях, о чудесах с неслыханной легкостью и спокойствием. Самые невероятные факты не выводят их из равновесия… Они рассказывают друг другу нелепейшие истории. А ведь это не только кретины или безграмотные, но такие люди, как Лассер, как Буассари, как многие молодые люди, которых я видел. Это невероятно. Именно из-за этого я нередко взрывался… Наверно, люди должны пройти через такое состояние перед тем, как разум их окончательно омрачится…»

Упомянутый в этой записи Анри Лассер был автором двух широко разрекламированных книг — «Лурдская богоматерь» (1869) и «Чудесные эпизоды Лурда» (1883). Когда-то, в 1862 году, он начал слепнуть, выписал из Лурда бутылку с местной водой и смочил ею глаза. «Едва я прикоснулся этой чудесной водой до глаз и лба, как почувствовал себя излеченным —…это случилось с такой внезапностью, что мой несовершенный язык может сравнить происшедшее только со вспышкой молнии» («Лурдская богоматерь», кн. X). Узнав о чудесном эпизоде, лурдский аббат Пейрамаль пригласил Лассера на должность историографа Лурда. Золя встретился с ним, длительно беседовал и пришел к выводу: «Лассер одержимый, безумец, исступленный оратор» (запись от 22 августа).

Лассер показывал Золя места, связанные с Бернадеттой Субиру, — психологический облик этой девочки очень интересовал Золя. Вот что он узнал о ней от Лассера и местных жителей, которые были с нею знакомы.

13 февраля 1858 года трое девочек отправились в лес за хворостом. Дочь бедного мельника Бернадетта — ей тогда было четырнадцать лет — отстала от подруг, стала переходить вброд речку Гав и вдруг увидела «красивую даму», о которой она рассказывала, что у нее голубые глаза и белокурые волосы, на ней было белое платье с синим поясом. В течение двадцати четырех дней видение повторялось и затем навсегда исчезло. В 1866 году Бернадетта постриглась в монастырь города Невера. Там она жила в уединении, к ней никого не допускали, и в 1879 году она умерла. Лассер показал Золя убогую хижину, где родилась Бернадетта, и это посещение дало повод для следующей дневниковой записи: «Все возникло из этой темной дыры. Какие мысли приходят на ум, когда представляешь себе Грот, пламенеющий тысячами свечей, базилику, весь этот внезапно возникший мир, все эти устремившиеся сюда толпы. О, могущество иллюзии, потребность в чудотворной лжи!»И далее: «Если видения истеричной девочки послужили причиной того, что из под земли вырос целый город, что дождем посыпались миллионы, что сюда хлынули целые народы, значит, это отвечало безмерной потребности в чуде, которая гложет нас, нашей нужде в том, чтобы нас обманули и утешили…Это и должно быть философским объяснением моей книги. Я не верующий, я не верую в чудеса, но я верю в необходимость чудес для человека». Впоследствии «философское объяснение книги» стало иным, но вначале Золя думал так.

Большое место в дневниковых записях августа 1892 года занимает вопрос о спекуляциях священными реликвиями и водой из «святого источника». Золя поражен денежной лихорадкой, охватившей Лурд, — город зарабатывает десять — пятнадцать миллионов франков в год. Здесь торгуют всем: в бесчисленных лавках можно купить изображения лурдской богоматери на курительных трубках, рюмках для яиц, ножах, браслетах, кольцах для салфеток, брошках, табакерках, тростях, бидонах всех размеров. Из двухсот торговцев Лурда один из самых богатых — Субиру, брат Бернадетты, который наживается еще и на популярности своей фамилии. Хозяин квартиры, на которой Золя останавливался, рассказывал ему об огромных торговых оборотах святых отцов. Некоторые из них открыли магазины оптовой продажи священных предметов, другие спекулируют водой из родника; хозяин прибавил: «Когда священникам указали на неприличие их поведения, они пригрозили, что закроют Грот, и пришлось им подчиниться, ведь Грот — это богатство нашего края». Со сказочной быстротой растут отели — в маленьком городе, недавно насчитывавшем четыре тысячи жителей (к 1892 году население уже удвоилось и достигло восьми тысяч), ежегодно бывает не меньше трехсот тысяч паломников. Улицы и площади загромождены столами, за которыми приезжие едят. Золя записывает: «Едят всюду, даже в цирюльнях». Он констатирует катастрофическое падение нравов: прежде, по свидетельству старожилов, на весь Лурд было пять-шесть проституток, теперь им нет счета. Золя заносит в дневник: «Почти все девушки занимаются проституцией… Женщины поджидают паломников на вокзале и предлагают им комнаты; некоторые, помоложе, миловидные, предлагают сверх того себя; нередко на соблазн поддаются и священники». Многие девицы приезжают в Лурд с родителями, надеясь выйти здесь замуж. «Говорят, — записывает Золя, — что в Лурде открыто специальное брачное агентство».

Такова одна из подготовительных рукописей Золя к «Лурду» — дневник его августовской поездки 1892 года, который он при создании романа широко использовал.

Во время и после поездки Золя в Лурд пресса шумно обсуждала его намерения. Католические газеты выражали надежду, что Золя напишет религиозную книгу, и в таком случае сулили ему земные блага. «Голуа» от 26 августа хитро подмигивала: «Мы надеемся, что Золя-мистик предшествует Золя-академику»; газета «Жюстис» утверждала: если роман Золя будет проникнут христианским духом, тираж его достигнет пятисот тысяч, а автор получит кресло академика. Религиозные листки, — прежде всего «Круа», — благодарили Золя за то, что его приезд оказался отличной рекламой для лурдского Грота, — никогда до сих пор пресса не уделяла такого внимания видениям и чудесам. Сам Золя держал себя сдержанно и старался не давать оснований для прогнозов. Корреспонденту «Тан» он сказал: «В настоящий момент наблюдается возврат к мистицизму… Почему происходит этот неожиданный шаг назад? Потому что наука не сдержала своих обещаний. Сможет ли она их выполнить? Разочарованные толпы поворачиваются к религии. Наука не в силах дать той идеальной справедливости, к которой человечество неизменно стремится» («Тан», 25 августа). Неделю спустя газета «Жиль Блас» опубликовала другое заявление Золя, весьма важное для понимания его намерений: «Против меня, или, точнее, против писателей натуралистической школы сформировалась целая школа — школа мистическая, декадентская, символистская. Я изучу мистические тенденции современной литературы, так же как и неокатолическое движение, которое поддерживают и превозносят г-н де Вогюэ и папская курия. Я попытаюсь извлечь из религиозных проявлений их подлинную философию…»(«Жиль Блас», 2 сентября). Последняя фраза с редкой определенностью выражает идею еще не написанного романа и, более того, идею будущей трилогии: писатель прорвется сквозь ободочку мистической фразеологии к философской сущности идей своих противников.

Все рассказанное позволяет прийти к выводу, что, обращаясь к истокам современного неокатолицизма, Золя брался за центральную идеологическую проблему времени. Гонкур был прав, когда, высоко оценивая замысел своего друга, писал в те же дни в «Голуа»: «Нет сомнений, что после книги о войне [„Разгром“] нужно было написать именно такую книгу — книгу о современном мистицизме» («Голуа», 26 августа 1892 г.).

К тому же периоду относится второй «Набросок» к «Лурду», написанный Золя 25 августа — 27 сентября 1892 года, во время его поездки по югу Франции (Марсель — Тулон — Канн). В центре сюжета Золя собирается поставить «всенародное паломничество», он хочет посвятить свою книгу мукам современного человечества — роман будет «взволнованным и горьким изучением страдания». Никаких хитросплетений интриги — только описание людских горестей (rien que la souffrance). Прежняя простодушная, чистая и честная вера все больше отступает перед ложью, перед эксплуатацией коварными церковниками потребности людей в чудесах, которая постоянно «расцветает, как золотая роза». Золя с растущим омерзением вспоминает обо всем, что он видел в Лурде, — о жадной погоне за наживой (l’^apret'e au gain), о мошенниках из бюро регистрации исцелений. Все снова он возвращается к волнующей его главной нравственной проблеме: нужен ли страдающим людям утешительный обман религии? В будущем романе важное место займет епископ Лоранс, который разуверился в католических догматах, «утратил веру, но в конце концов сдается: бог ты мой, зачем сопротивляться торжеству религии? Зачем отказывать человечеству в иллюзиях… во лжи, в надежде на потусторонний мир?» Иллюзия необходима, твердит Лоранс, и, кажется, эту точку зрения готов разделить автор; иногда ему самому начинает казаться, что, говоря словами русского поэта, «тьмы низких истин нам дороже нас возвышающий обман». Особенность подготовительных материалов Золя в том, что они фиксируют не итог размышлений, а их процесс: Золя думает с пером в руке, он сталкивает на бумаге собственные и противоположные аргументы. Во втором «Наброске» аргументам о необходимости утешительного обмана все чаще противостоят другие — о благотворности резкой и даже порой жестокой истины. Все чаще возникает мысль о социализме как воплощении этой истины: «Надежда, которую католицизм принес миру, кажется исчерпанной… Это — уходящая иллюзия… В какое-то мгновение весь мир был погружен в мечту о христианском рае… То была юная надежда, наступившая в свой час. Но теперь восемнадцать веков исчерпали эту надежду… Умудренный долгим опытом, народ отворачивается от церквей и требует иного. Он хочет идеала более человечного, хочет счастья на этой земле, раздела богатств; он испытывает потребность в немедленном торжестве справедливости; отсюда — современный социализм, коллективисты, даже анархисты, — они стремятся к насильственному установлению золотого века… Это тоже мечта, но мечта иная… религия более человечная, более земная» [23] . Золя констатирует факт, который до сих пор ему не приходил на ум: среди паломников Лурда рабочих нет, — они не верят в сверхъестественные силы, они ждут иных чудес, далеко не божественных.