Чтение онлайн

Итак, замысел серьезно усложняется. В связи с этим во втором «Наброске» возникает идея дилогии — Золя уже понимает, что всего комплекса идей, обуревающих его, в одном романе выразить не удастся: необходимо распределить материал на два тома. «Дать в первом — наивное возрождение древнего католицизма… потребность в вере и иллюзии, а во втором — весь неокатолицизм, или, вернее, неохристианство нашего „конца века“, Мельхиора де Вогюэ и остальных, высокое духовенство, папу… Рим, пытающийся подчинить себя новым идеям». Задуманный для «Лурда» епископ Лоранс, видимо, перейдет во второй том, который, как внезапно решает Золя, будет называться «Рим». Одной из важнейших тем первого тома будет судьба Бернадетты — трогательная современная и в то же время средневековая легенда. Золя пишет: «Кто-нибудь из моих персонажей скажет: „Дело Бернадетты осуществляется, и Бернадетта уже будет немыслима в нынешнем Лурде“».

После второго «Наброска» к «Лурду» Золя написал «Доктора Паскаля». Окончив его и вместе с тем всю свою двадцатитомную эпопею, он вплотную занялся «Лурдом», явившимся, как мы видели выше, естественным продолжением последнего тома «Ругон-Маккаров». И, верный своему творческому методу, сложившемуся за два десятилетия, он начал работу над новым романом с подробнейшего, теперь уже широко развернутого «Наброска» — по счету третьего. Третий «Набросок» относится к июлю 1893 года [24] . От второго он отличается прежде всего тем, что теперь, после «Доктора Паскаля» и знаменательных, упомянутых выше событий 1892–1893 годов, замысел разрастается до трилогии.Только цикл из трех романов — «Лурд», «Рим» и «Париж» — позволит решить социально-нравственную проблему, противоречия которой до сих пор терзали Золя и казались ему непреодолимыми. Первоначальная мысль о необходимости третьего тома возникла у Золя еще в Монте-Карло, в сентябре 1892 года. В октябре, в беседе с корреспондентами, он изложил предварительный план трех томов: первый — «Лурд» — покажет банкротство науки и стремления людей к счастью через чудо; второй — «Рим» — даст ответ модным идеям неохристианства и, может быть, нарисует образ папы-социалиста, и, наконец, третий — «Париж» — будет апофеозом, путешествием в будущее, в идеал. На вопрос журналиста: «Что вы скажете о социализме?» — Золя ответил: книгу «Париж» он начнет писать не прежде, чем через четыре года, и потому о ее содержании говорить рано. Вот что он заявил в заключение беседы: трилогия будет содержать итоги века, она будет менее пессимистической, чем предшествующее творчество, и будет одухотворена идеалом и надеждой. Однако не следует принимать его за писателя-идеалиста; для него термин «идеал» является синонимом слова «неведомое» (l’inconnu). «По мере того как наука идет вперед, увеличивается доля реального и уменьшается доля идеального… Романист должен уметь подойти к самой границе идеального и реального»(Курсив мой. — Е. Э.).Эта важнейшая формулировка может быть ключом к идейно-стилистическому строю трилогии. Цитированное интервью было напечатано в нескольких газетах («Матен», 5 октября; «Журналь», 10 октября; «Эко де Пари», 11 октября 1892 г.). Высказанные здесь идеи были подробно разработаны в третьем «Наброске» спустя девять месяцев. Здесь центральная проблема трилогии формулируется как конфликт между милосердием и справедливостью:кажется, что страдающему человечеству необходимо милосердие; однако это не так — ему необходима справедливость. В первой части — «Лурде» — Золя рассмотрит «бедствие естественного состояния», в третьей части — «Париже» — «бедствие социального состояния». «Лурд» даст лишь предварительное решение: «Лурд» можно закончить тревожным вопросом… Я хочу закончить роман милосердием, терпимым отношением к человеческим страданиям. И все это проникнуто большой тоской, трепетным чувством долга, повелевающим бороться с суеверием, и глубоко уязвленным чувством жалости, которое удерживает от борьбы: ведь это отнимает последнее утешение у стольких несчастных верующих, так сильно нуждающихся в иллюзии [25] . В третьем «Наброске» к «Лурду» Золя настойчиво повторяет: «По сути, это религия человеческого страдания» [26] . Сама эта формула представляет собой спор с Мельхиором де Вогюэ, который главу V своей книги «Русский роман» (1886) назвал: «Религия страдания. Достоевский»; глава эта кончается словами Раскольникова из «Преступления и наказания», сказанными Соне Мармеладовой: «Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился» (часть IV, гл. IV). Золя ничуть не хотел «поклониться страданию человеческому». Можно полагать, что, задумывая «Лурд», Золя имел в виду опровергнуть теорию «человеческого страдания» Достоевского, как его трактовали идеалистические французские критики, и прежде всего тот из них, в котором Золя видел вождя неохристианской реакции, — М. де Вогюэ. Разделаться с враждебной ему теорией утешительства Золя предполагает в третьем томе, где будет дана борьба против суеверия, — «Третья книга может быть борьбой справедливости против милосердия». Абстрактно гуманистические проблемы уступят место проблемам социально-политическим. Золя пришел к единственно возможному и исторически правильному выводу: оставаясь в пределах абстрактно гуманистических категорий, нельзя решить поставленной нравственной проблемы — необходим выход в конкретную сферу социального бытия, социологии и политики. В сущности, Золя, работая над программой трилогии, проделывает на новой основе тот же путь, который был уже проделан за двадцать с лишним лет автором «Ругон-Маккаров»: от абстрактно гуманистической постановки проблемы к социально-политической. Там, в «Ругон-Маккарах», он шел от физиологизма, от теории фатальной наследственности первых книг к «Жерминалю» и «Разгрому» с их социально-революционной проблематикой. Здесь он от «Лурда» идет к «Парижу». Разница, однако, существенна: в «Ругон-Маккарах» Золя двигался ощупью, и социальная тема чуть ли не против воли автора побеждала физиологическую; художник Золя одерживал верх над Золя-мыслителем; в «Трех городах» аналогичное движение мысли определено самим автором еще до начала работы над романами. В третьем «Наброске» читаем: «Все происходит в определенный момент существования Третьей республики. Особенно важно как можно более четко поставить все социальные проблемы. Различные школы; уступки, к которым склоняется буржуазия; различные проекты решения вопроса; почва, завоеванная социалистами, их дальнейшие требования. Наконец, показать социальную битву, во всей ее остроте, борьбу за существование. А там, на горизонте, уже занимается великая заря… В „Париже“, как и в „Жерминале“, бездна человеческого страдания. Это будет находиться в соответствии с „Лурдом“, где я показываю страдания физические. Удовлетворение требований социалистов избавит бедняков от мук» [27] . Необходимо еще раз подчеркнуть, что все это написано Золя в предварительном «Наброске», до работы над новым произведением, — в этой осознанности социального замысла новое качество, новый уровень, на который поднялся художник-мыслитель Золя, который то и дело повторяет во время письменных размышлений свою излюбленную формулу: «Все сказать, все познать, дабы все излечить».

Теперь, конкретно разрабатывая структуру будущей трилогии, Золя ставит перед собой вопросы композиционные. Архитектоника всего цикла будет строгой и стройной; это как бы триптих, левая и правая створки которого сходны, каждая состоит из пяти частей по пять глав в каждой; в центральном произведении — «Риме» — три части. Важнее, однако, решение Золя поставить в центр повествования героя, глазами которого автор будет смотреть на мир и который пройдет через все три романа. Интереснейшая и важнейшая черта замысла: этот герой с самого начала предположен человеком, претерпевающим сложное развитие и изменение. В «Наброске» к «Лурду» говорится: «Чтобы не слишком распылять факты, мне хочется ввести какой-нибудь центральный персонаж. Быть может, выставить в том или ином виде себя самого. Тут нужен человек свободной мысли, трезвого анализа, который верил бы только в прогресс науки. Он против суеверия, которое находит вредным, против взгляда, будто христианское учение принесло благополучие человечеству путем милосердия. Все здание христианства готово обрушиться, необходимо нечто иное, но он не знает, что именно. Его поражает это стремление ко лжи, к иллюзии, которое с такой силой проявилось в конце нашего столетия, — и он отправляется в Лурд, чтобы увидеть все собственными глазами. Итак, он приезжает, почти со злобным чувством поднимается к храму; и тут следует показать всю гамму его переживаний: сначала он растроган, а затем, к концу, над всем берет верх чувство необходимости чего-то иного» (стр. 470–471). Проследив за психологическим движением Золя от первого посещения Лурда до третьего «Наброска», мы можем констатировать автобиографический характер намеченной им для его героя-священника «гаммы переживаний». Этот герой пройдет через сомнения и противоречия, но отчетливо поймет невозможность возродить «слепую, наивную веру XII века». Вместе с автором он придет к окончательному выводу, сформулированному в «Наброске» к Лурду так: «Долгий опыт уже показал, что представляет собой общество, основанное на милосердии; пора наконец обратиться к справедливости (социализм)» (стр. 476).

В «Наброске» к «Трем городам» содержится характеристика одного из будущих героев «Парижа», социалиста, брата священника, в связи с которым Золя пишет: «Фраза относительно „труда освобождающего и умиротворяющего“ из моего доклада студентам» (стр. 466). Речь идет о докладе, сделанном Золя 18 мая 1893 года на заседании Всеобщей ассоциации студентов, где он был избран председателем. В этом выступлении Золя выразил свое кредо этих лет. Он рассказал о том, что в юности его поколение молилось науке с таким энтузиазмом, что он, Золя, даже в область литературы пытался перенести жесткий метод научного исследования; что в настоящее время появились пастыри душ, которые пытаются навязать молодежи некую веру, хотя сами толком не знают, во что следует веровать. Каков же выход из нынешнего кризиса? Золя формулирует его как веру в труд— только она может вывести человечество, блуждающее в потемках, к свету. Труд спасает слабых от «мучений бесконечностью». Золя кончал выступление словами: «Единственная вера, которая может спасти нас, — это вера в эффективность наших усилий… Прекрасная вещь — мечтать о вечности. Но честному человеку достаточно прожить, делая свое дело». Эта материалистическая идея одушевляет всю трилогию Золя.

Священник Пьер Фроман — сын крупного ученого-химика — унаследовал от отца глубокий и острый аналитический ум. Человек широкого и разностороннего образования, ставший священником вопреки своим склонностям, он не может примириться с догмами католической церкви. Им бесповоротно утрачена вера в сверхъестественные силы. Пьер внимательно изучает мнимые чудеса Лурда и убеждается в том, что все они имеют естественнонаучное объяснение. Даже излечение любимой девушки от паралича, кажущееся божественным «исцелением», не изумляет его: оно было в точности предсказано проницательным доктором Боклером (его прототип — Шарко, о котором говорилось выше).

Пьер, как и сам Золя, не сомневается в том, что истина — в науке, в естественнонаучном объяснении фактов действительности. Однако Пьера волнует не только вопрос об истине, но и вопрос о счастье человечества. Наука — это истина, но может ли истина принести счастье? Вера — ложь, но не есть ли такая ложь — благо, ежели она способна дать забвение? «Все человечество безутешно скорбит, рыдает, подобно неизлечимому больному, приговоренному к смерти, которого могло спасти только чудо. Сердце Пьера сжималось от братской жалости к обездоленным христианам, униженным, невежественным, к этим беднякам в лохмотьях, больным, покрытым зловонными язвами… Нет, нет, не надо отнимать надежду, надо относиться терпимо к Лурду, как терпимо относятся ко лжи, которая помогает жить… О, быть добрым, врачевать все недуги, усыплять боль мечтой, даже лгать, чтобы никто больше не страдал!»

Таковы сомнения Пьера Фромана. Золя показывает, как в сознании Пьера побеждает правильная точка зрения на религию. Как бы ни была обольстительна надежда на чудо, нельзя вернуться к древним эпохам наивной веры в бога, в чудеса и загробное счастье. И Пьер приходит к выводу о том, что суровая, безжалостная правда реальности должна быть открыта людям во что бы то ни стало: разум и наука должны победить религиозное суеверие. И Пьер решает бороться против подлой и унизительной жалости, размагничивающей людей. Правда, в «Лурде» это решение еще не окончательно; оно утверждается с полной ясностью лишь в последующих романах трилогии — в «Риме» и «Париже». Пьер поймет, что источник религии — человеческая слабость. Для того чтобы уничтожить религиозную ложь, надо сделать человека сильным. Знание, наука, разум — таков залог человеческой силы. И писатель подводит Пьера Фромана к выводу, который был сформулирован им еще в его рабочих записях к трилогии, в «Наброске» к серии «Три города»: «Поддерживать иллюзию, распространять ее из сострадания к несчастному, которому она дает утешение, значит, укреплять тяжкое наследие слабости и нищеты, значит, поддерживать одно из уродств человеческих. Тогда как, разоблачая иллюзии и суеверия, способствуешь тому, чтобы сделать человека смелым: он постепенно учится смотреть жизни прямо в глаза, мужественно идет вперед, живет и действует на благо ближним. Только так можно выработать в себе непреклонность и мужество. Труд — совершенное творение, к которому мы идем».

Мысль о том, что людей, обманутых и расслабленных верой в потусторонние силы, легко эксплуатировать, обирать и разорять, — одна из центральных мыслей романа «Лурд». Всем собранным им материалом Золя доказывает справедливость этого положения. Он подробно рассказывает о том, как святые отцы превращают «чудеса» Лурда в доходную статью, ловко извлекая прибыль из доверчивости паломников. За кулисами пышного религиозного театра — пошлая проза буржуазной действительности, господство чистогана. Пьер Фроман окончательно разочаровывается в вере и благочестии, наблюдая торговый Лурд: «… молодому священнику казалось, что он видит гигантские грабли, которые беззвучно подбирают сбежавшийся люд, сгребают для преподобных отцов золото и кровь народных масс».

Золя показывает два Лурда — старый и новый. Старый Лурд — захолустный городок, в котором господствуют патриархальные отношения полуфеодального типа. Католические «чудеса» вторглись в Лурд, сопутствуемые капитализмом. «Весь край был охвачен разложением; торжество Грота породило бешеную жажду обогащения, лихорадку наживы, погоню за удовольствиями; дождь миллионов с каждым днем все больше развращал народ — Вифлеем Бернадетты стал Содомом и Гоморрой».

Ненавистью к обманщикам народа, набивающим мошну во имя лицемерно прославляемого бога, к спекулянтам, превращающим земной шар в рынок, ненавистью к капитализму дышат страницы романа, посвященные описанию нового Лурда.

Среди персонажей романа выделяется семейство Виньеронов. Глава семейства приехал в Лурд просить богоматерь о многих милостях: он жаждет повышения по службе; он мечтает о том, чтобы его больной сын Гюстав не умер прежде своей тетушки, г-жи Шез, завещавшей Гюставу полмиллиона франков. Как ликует он, получив извещение о смерти своего начальника — теперь никто не препятствует его возвышению, — и как не может скрыть своей радости, когда умирает г-жа Шез! Теперь он без труда перенесет и смерть сына, ибо тогда он останется единственным законным наследником состояния г-жи Шез. Золя с ожесточением и беспощадностью рисует семейство Виньеронов, представляющих в романе мир корысти и человеконенавистничества, мир собственников, ту буржуазию, о которой он писал в своих рабочих заметках: «Она объединяется с реакцией, с клерикализмом, с милитаризмом. Я должен выдвинуть основную, решающую идею, что буржуазия уже не играет прежней роли, что она перешла в лагерь реакции, чтобы сохранить свою власть и свои богатства, и что вся надежда на энергию народа».

В середине августа 1894 года «Лурд» был напечатан полностью, и на Золя обрушились удары печати, поддерживающей неокатоликов. Газета «Фигаро», в которой Золя печатал большинство своих статей, предоставила свои страницы уже названному выше Морису Барресу. «Нашу ученость и усталость, которую мы испытываем от нее, — писал Баррес, — иногда преувеличивают… Если говорить о подавляющем большинство из нас, то мы круглые невежды, и нужно обладать большой смелостью, чтобы объявлять о нашей разочарованности в результатах науки, о которой мы не имеем понятия». Баррес коварно представил роман Золя как апологию новейшего идеализма, выдвигая издевательский казуистический аргумент: немецкие социалисты (то есть марксисты) думают, что миром правят экономические силы; Золя опроверг их теорию, показав, как из случайных слов маленькой девочки Бернадетты родился целый огромный юрод. «Книга Золя прекрасна, ибо она приводит к этому идеалистическому выводу», то есть к выводу о том, что «слово создает мир» («Фигаро», 15 сентября 1894 г.). Критик-неоидеалист Теодор де Визева спорит с других позиций: Золя примитивно понял то, что он называет «мистической реакцией»; возродившаяся вера вызвана не просто физическими страданиями людей и беспомощностью медицины, она — единственное «лекарство от сомнений, от неуверенности, отвращения к жизни и усталости бесплодной мыслью» («Ревю блё», т. II, 1894). Впрочем, многие противники не утруждали себя такой сложной аргументацией, а поступали, как некий Леон Блуа, который опубликовал бранную рецензию под выразительным заголовком «Кретин на Пиренеях». Блуа насмешливо пересказывает содержание «Лурда» и пишет: «Он пришел, чтобы закрыть Грот. Но непорочная дева совершает чудеса — и потому кретин все ломает, все крушит и сам творит чудо». Статья кончается возгласом: «Кретин!» («Меркюр де Франс», 1894, т. IX). В таком же непарламентском тоне поносили автора «Лурда» церковники. Преподобный отец Рикар, не дождавшись конца романа в «Жиль Бласе». опубликовал книгу «Подлинная Бернадетта Лурдская, письма к г-ну Золя» (август 1894 г.) — книгу, на которую писатель отвечать не стал. Муниципальные советники городка Бартреса выступили в «Фигаро» с обличением Золя в том, что он ложно изобразил их церковь, придумав цветные витражи. Золя ответил в «Фигаро» 31 августа, укоряя авторов письма: они свою «безграмотную кляузу» составили под диктовку св. отцов Лурда. Характерна статья А. Мартена в журнале иезуитов «Этюд» (декабрь 1894 г. — январь 1895 г.): здесь Золя обвинялся в том, что он в Лурде был любезен, внимателен, а в романе оболгал священников и организаторов паломничества и, кроме того, оскорбил духовенство, создав фигуру священника-ренегата.