Собрание сочинений.Том 5. Дар земли
Шрифт:
«Он любит Надю… А она? Что, если и она продолжает любить его, а замужество — лишь попытка избавиться от этой любви, новых страданий и унижений? Первое чувство потерпело крушение, пропала вера в возможность счастья и, может быть, Алексей Груздев — только для заполнения сердечной пустоты? А что связано с таким браком, моя девочка поймет позже или поняла уже теперь. Если я не ошибаюсь, то это ужасно!»
— О чем вы беседовали? — бесцеремонно спросил Джабар Самедов.
Дина Ивановна промолчала.
— Стоящий парень Ахмадша, — продолжал Самедов, от которого не так-то легко было отделаться. — Только уж очень смирен, поэтому и в любви ему не повезло. Хотя удальство тоже не всегда города берет, может быть, потому, что у некоторых сколько удальства, столько и дурости! — Джабар вздохнул, не спуская с Дроновой острого взгляда. — Я знаю: вы с Дмитрием не возражали против такого зятя. Это все чертолом Ярулла… Уперся на своей старой выдумке, как бык на куче песку, накопытил, напылил, изломал парню жизнь, а теперь и сам не рад. Молчит, правда, но я-то вижу: заскрипел старик, за сердце стал придерживаться.
— А почему все-таки он… уперся?
— Клятву, данную фронтовому другу, хотел выполнить. Чудак он, этот Ярулла. Раз уж упустил время, надо было смириться с фактами. Стал хитрить, а хитрить-то не умеет. Вот и обрезался!
В прокуратуре Ахмадшу приняли доброжелательно.
— Читай, молодой человек! — сказал ему следователь, с которым он встречался по делам рабочей дружины, и протянул незапечатанный помятый конверт, побуревший с одного края.
Низамов с тревожным недоумением повертел конверт в руках, вынул листок бумаги, исписанный незнакомым, почти детским почерком, неряшливым и торопливым.
«Дорогой Ахмадша!
Когда ты получишь это письмо, меня не будет среди живых. Конечно, если хватит моей силы воли. Страшно, но выхода нет. Матери рассказали, что я сделала уже три аборта. Она убьет меня, если я вернусь домой… но больше некуда. Так уж лучше я сама. С В. мы не расписанные. Он сказал ребятам, что подрался с тобой из ревности. Обозвал меня всячески, избил и прогнал, а я опять беременная. Мне в этом кошмарно не везет! Если не противно, напиши ему, что у нас с тобой ничего не было. Странно, но я не перестаю любить его и не хочу, чтобы он думал обо мне плохо. Исполни мою единственную и последнюю просьбу! Очень прошу! Очень! Может, он тогда пожалеет, что так жестоко обошелся со своей Бабеттой.
Ахмадша сел на стул, вытер кепкой вспотевшее лицо. Все понятно. Валерка прогнал-таки надоевшую ему несчастную девчонку! Совратил, втянул в темные махинации, а потом решил пустить по рукам.
— Жалко, я не убил его! — мрачно сказал Ахмадша, возвращая письмо следователю. — Писать ему не стану. Этот мерзавец и не думал ревновать, а просто сочинил предлог, чтобы развязаться с девушкой.
— Расскажи, что ты знаешь о ней и что за фрукт этот В.? — попросил следователь, строго посмотрев на нефтяника из глубины своего служебного кресла.
— Я нечаянно попал в эту историю…
— Тебе вообще везет на истории, — неосторожно уколол следователь.
Глаза Ахмадши потемнели от гнева: как можно связывать драму Нади Дроновой с подлостью, содеянной Валеркой! «Но ведь и в самом деле тут есть сходство», — подсказала ему беспощадная совесть.
Разве душевная мука не с одинаковой силой одолевала обеих, совершенно разных девушек? Да, Валерка — преступный тунеядец, а он, Низамов, честный труженик, но отчего же так получилось, что они, тоже совершенно непохожие, причинили девушкам, которые любили их, такие жестокие страдания? Надю спасли, а маленькую Риту-Бабетту никто не успел схватить за руку и оттащить с рельсов. И когда она встретилась с Валеркой, никто не сказал ей, неопытной, любопытной девочке в школьной форме с белым воротником: «Берегись. Отрава!» Его ухаживания, цветы, которые он преподносил («для начала» через своих «послушниц») — все было ядовитой приманкой и ложью.
С тяжелым чувством возвращался от следователя Ахмадша, не замечая погожего дня и щедрого на ласку при расставании с летом солнца. В конторе бур-треста уже прослышали о самоубийстве девушки из Казани, написавшей Низамову предсмертное письмо, спрашивали, о чем она писала. Нефтяники знали серьезность своего бурового мастера, но находились и любители подергать чужие нервы.
— Послушался бы родителей, не вешали бы теперь на тебя всех собак, — укорил его дома отец. — Хороший холостой парень, словно береза на бугре: каждая сорока над ней стрекочет.
— Если бы я был хороший!..
— А чем же ты плох, сынок? — ревниво вступилась Наджия, бросив хлопоты в кухне, и встала у порога, сложив под грудью большие руки; она по-прежнему не садилась за стол с мужчинами даже без посторонних и дочерей старалась одернуть за каждое проявление вольности.
Вспомнив о ее оглядке на прежние обычаи, Ахмадша подумал: «Сколько говорим с трибуны о новом быте, а в семье вот, пожалуйста». Вслух сказал:
— Дерево на любом месте прекрасно, папа; на голом бугре, где оно дает тень людям, особенно. Но тень от дерева и тень от черного поступка — совершенно разные понятия. Я не осудил бы тебя, если бы ты в свое время открыто сказал мне об уговоре с Юсуфом Усмановым. Сам съездил бы в Акташ, и очень может быть, что до встречи с Надей Дроновой в Камске полюбил бы Энже. Но как ты мог пуститься на хитрости, зная, что у меня уже есть невеста?! Ты сказал: «Подождите, испытайте ваши чувства…» Ударил нас обоих безжалостно, чтобы устроить в Акташе смотрины, и получилось у нас не лучше, чем у казанского бандита Валерки Штучкина.
— Как ты смеешь сравнивать?! — гневно вскричал Ярулла.
— Смею, хотя не легко прийти к такому! Загнали мы с тобой Надю Дронову в Каму. Без злого умысла, одной глупостью довели девушку до отчаяния.
— То-то она и выскочила сразу замуж за другого! — оскорбленная нападками сына, съязвила Наджия.
— Вышла за того, кто жизнь ей спас, — запальчиво бросил Ахмадша.
— Значит, правда, что она топилась? — В больших глазах Яруллы отразилось душевное смятение.
— Будто не знаешь?
— Слышал, да не поверил.
— Потому что верить не хотелось. Совесть обременить побоялся.
— Совесть моя чиста. Кто мог подумать, что умная девушка такую глупость выкинет! — Вспомнив о разговоре с Джабаром Самедовым, от которого он впервые услышал об Ахмадше и Наде, старый бурмастер снова рассердился и уже из одного упрямства поддержал свою нескладную ложь: — Откуда мне было знать, что она твоя невеста? Ты же нам не говорил об этом. И разве Надя слово с тебя взяла не встречаться с девчатами? Если вы так крепко полюбили друг друга, чего ей было опасаться Энже, которая все равно названой сестрой твоей останется? Маленького испытания не выдержали, а родителей судите?
Неизвестно, чем кончился бы этот разговор, если бы не появились Фатима и Равиль с Рустемом на руках. Мальчик, розовощекий, с яркими черными глазенками, был очень миловиден в белом вязаном костюмчике. Увидев деда, он радостно заулыбался и потянулся к нему.
«Так и мы тянулись к нему всю жизнь!» — с горьким недоумением подумал Ахмадша.
Ярулла взял внука трясущимися от волнения руками, бережно прижал к груди и отошел с ним в сторону.
При виде того, как задрожали сильные рабочие руки отца, которые всю жизнь делали добро детям, у Ахмадши тоже перехватило горло, и он молча направился в свою комнату.