Чтение онлайн

— На съезде партии будет решаться вопрос о расширении поисков и разведке нефти в Башкирии, о создании нефтяной базы на востоке, — сообщил Иван Наумович, едва дорогой гость перешагнул порог его квартиры. — Молодцы, ребятки, не подвели! — Он крепко обнял Алексея, поцеловал в угловатый подбородок. — Не посрамили чести нефтяников! Хорош фонтанчик, а?

— Двести тонн в сутки…

Иван Наумович, уже достаточно наслышанный о фонтане, сам выступивший в печати по этому поводу, и раз сто, по крайней мере, дававший разные интервью газетчикам и журналистам, одобрительно кивнул. Копна его светлых волос по-мальчишески задорно нависла на лоб. Глаза так и блестели за стеклами очков: до слез волновало долгожданное открытие.

Конечно, если бы он оказался в тот миг на буровой, он тоже кричал бы «ура», и валил бы всех в кучу малу, и, наверное, как Егор Тумаков, плескал бы на них нефтью из ведра, тем более что костюма никому беречь не приходилось!

О горе Алексея Сошкин не заговаривал. Только по особой сердечности, по тому, как заботился он об устройстве молодого нефтяника (в Москве продукты тоже отпускались по карточкам, а магазины были вытеснены распределителями), ощущал Груздев его сочувствие.

— Теперь пойдет большая нефть, — сказал Сошкин, узнав, что на соседней буровой появились очень обнадеживающие признаки. — Пробурим наклонные скважины под Белую, в уральские нагорья поднимемся. В районах озера Канды-Куль и Туймазы будем искать. Кстати, вот где дом отдыха-то построить для буровиков! Что рыбалка, что купанье! А птицы осенью идут на присад тучами! — Взглянув на погрустневшего Груздева, Сошкин сразу переменил тему: — Наши противники даже не поздравили меня. Они восприняли открытие нефти в Башкирии как личное оскорбление. Настоящие дельцы от науки, а может, и хуже! Собственные диссертации и книжонки им дороже всего! Зато друзья из Геологического комитета торжествуют — они хотят встретиться с тобой. Сегодня соберемся, пусть через тебя поздравляют всех наших именинников.

Кабинет Сошкина, забитый книгами, рулонами карт, ящиками с образцами горных пород, напоминал полевую геологоразведочную контору.

— А где Екатерина Львовна?

— Катюша моя сейчас в Грозном, консультирует строительство жилого объекта. Без нее я отвожу душу только с Иваном Михайловичем.

В тяжелые минуты, когда начинали закрадываться мучительные сомнения, Сошкин всегда тянулся к Губкину. Обоих тревожили недостаток средств, ненадежность изношенного оборудования и судьба с таким трудом сколоченного коллектива. Ведь и в гораздо лучших условиях срывает дело текучесть рабочей силы, а тут народ держится упорно, почти фанатично, хотя столько невзгод пережито.

Сошкин сам был увлечен «до гробовой доски» поисками нефти в Башкирии и Катеньку свою тоже увлек этим делом.

Казалось, совсем недавно они встретились… Москва в разгар нэпа. Дымка асфальтовых котлов. Беспризорники. Разрытые булыжные мостовые. Пыль. Жара. Потом подмосковная дача с прохладой темной сирени у террасы и уже знакомая загорелая девушка в коротком, по-летнему открытом платье — дочь крупного работника Наркомата.

Иван Сошкин был не из породы нахлебников. Он не искал влиятельной родственной руки, не собирался корпеть в кабинетах и отдыхать на подмосковной даче. Представление о даче вызвало у него скуку и мысли о старости. Он кончил институт и рвался на практику в Поволжье и Башкирию, куда манили его отложения древних морей.

В день его отъезда Катя в строгом сером костюме стояла на перроне рядом с папой (мама, которую возмущало одно упоминание о бедном студенте, не пришла).

Сошкин смотрел на девушку и думал: решится ли она ради него оставить родных, театры, выставки? Но Катеньку не испугали трудности жизни, и однажды она нагрянула в далекий поселок разведчиков; вошла в палатку, запыленная, усталая и улыбнулась победно:

— Ванечка, я все устроила!

Внутренне ощетинясь, стояли перед нею комсомолец Иван Сошкин и его друзья-искатели. Что она «устроила»? Зачисление его в аспирантуру под крыло папиного друга — профессора? Выгодную командировку с переводом в центр? Нет, она сама перевелась на заочное отделение архитектурного института, чтобы быть вместе со своим избранником.

— Что ты станешь там делать? Как будешь жить в диких степях, на голой земле? — рыдая, спрашивала мать.

— Буду строить новые города.

— Никаких городов не построите. Ведь нефти-то в Башкирии нет.

— Найдем.

— Пусть едет, — решил отец, потеряв надежду отговорить упрямицу. — Хлебнет горького — прикатит обратно.

Шла осень. Стаи мелких птиц, отдыхая на перелетах, оживляли звонким щебетом рощи и перелески. На зорьках озера оглашались зычным перекликом: утки, гуси, гордые лебеди так и валили на присад, заполняя воздух свистом крыльев. Казалось, что вернулась весна, но она цвела радостью только в сердцах влюбленных. А вскоре случилось несчастье. Катенька то ли ушиблась, то ли подняла что-то тяжелое и преждевременно родила мертвого мальчика. Но даже это тяжелое горе не внесло разлада в молодую семью.

— Жаль, нет дома Катюши. Она встретила бы тебя, как родного, — сказал Сошкин Алексею, успев заметить, как неловко чувствовал себя гость в других комнатах квартиры. — Теща у меня — скучный, нудный человек.

— Его зовут к телефону! — легкая на помине, возвестила теща, боком входя в кабинет.

Она питала к Сошкину непреодолимую застарелую ненависть: не могла и не хотела простить ему то, что он сманил Катеньку в «азиатские степи», где жизнь была сплошным мучением. Она винила его за неудавшееся материнство дочери, лишившее семью радости иметь внуков, уверила себя и в том, что муж ее скончался преждевременно именно из-за этих огорчений. Прописать зятя в московской квартире она согласилась только потому, что боялась потерять излишек жилой площади, но держалась так враждебно-непримиримо, что Сошкин, бывая дома, почти не выходил из своей комнаты.

— Его зовут к телефону, — повторила теща, ни на кого не глядя, и величаво вышла из комнаты — высокая, прямая, с жиденьким пучком крашеных волос на макушке.

— Кого «его»? — удивился Алексей.

— Это маменька ко мне так обращается. — Сошкин с трудом удержался от смеха. — «Его зовут обедать», — очень похоже передразнил он, а через минуту уже шумел у телефона где-то в глубине квартиры: — Спасибо! Спасибо! Приедем обязательно. Как же, самый лучший из нефтяников!

Заставив Алексея побриться, Иван Наумович сам стал собираться, как на свадьбу, — надел даже жилет и лакированные штиблеты.

Два матовых фонаря белели у входа в глубокий подвальчик кавказского ресторана на Тверской, напротив нового здания Центрального телеграфа. В сизом, табачном дыму, едва касаясь ковра носками мягких сапог, лихо плясал молодой джигит, развевая полы черкески, только мелькали белые рукава да бледное узкое лицо с черными усиками. Шумно. Жарко. Пахло шашлыками, пряностями, вином. А разговоры за столиками о золоте и рыбной путине, о лесосплаве и каракуле — сразу видно, этот ресторанчик облюбован приезжими со всех концов страны.

Вот и нефтяники ждут «именинников», заказав чахохбили, коньяк, красное терпкое «Мукузани», маслянистые лепешки из сыра и, конечно, шашлыки. Нефтяной фонтан полагается отметить на славу.

Мало было сторонников у Сошкина, когда шла драка за башкирскую нефть, а сейчас вон сколько набралось, и званых и незваных. Но русский человек зла не помнит, на радостях особенно, и за столом широко гостеприимен. Некоторые гости привели с собой веселых и нарядных женщин. Пела зурна, рокотал бубен, шутники-кинто смешили посетителей забавными выходками, а в душе Алексея рос, накипал протест против такого гульбища. Чтобы не нарушить общего веселья, он сунул деньги под свою тарелку, молча встал и, тихо ступая по коврам, багрово-красным, как виноградное вино, пошел к выходу.

Душный воздух городской улицы не освежил его: с непривычки он немного охмелел, голова кружилась.

На тротуарах толпы прохожих. Площадь с древними краснокирпичными башнями Кремля, веселая пестрядь куполов собора, построенного при Иване Грозном. Алексей остановился на мосту, вспомнил легенду о зодчем, которого царь ослепил, чтобы он не построил где-нибудь лучшего храма. Над Москвой-рекой тянулись откуда-то клубы дыма, на сизом небе тяжело висели темные тучи; в провалы их смотрело вечернее солнце, золотя дома Замоскворечья, а вдали, выше по берегу, здания тонули в дымке. И все: небо, тучи, дым, дома над рекой — подернуто печальной желтизною. Городской пейзаж, от которого Алексей отвык, был полон неизъяснимой грусти, хватающей за сердце.