Чтение онлайн

— Да нет! — смягчается фельдшер. — Зонтиком пользуются культурные народы, а этим, — он презрительно вытягивает голову в сторону смеявшихся, — смешно сдуру! Одно слово — микробы!

Дождь прекращается. Выходит на поляну Акулов:

— Станови-и-ись!

Мы застегиваемся, приводим себя в порядок. Фельдшер, высоко подняв зонт над головой, идет через поляну и важно говорит Акулову:

— Я скажу, когда можно идти. Сейчас мы будем делать перевязки.

Он свертывает зонт, вытягивает живот и кричит:

— Товарищ Колычев! Прошу приступить!

Колычев — второй фельдшер отряда, молча вынимает из двуколки брезентовую рыжую сумку с красным крестом. Мы обступаем двуколки с ранеными. Фельдшера быстро разбинтовывают раненых. Под белой марлей всплывают темные пятна крови.

Бинты точно приклеены к голове. Фельдшер тянет конец бинта.

— Ну-ка, друг, сожмись слегка!

— А-а-а-а!

— Уй, дьявол!

— Все! Все! Ну, вот, уже и подсыхает! Еще пару дней — и все в порядке!

— Что там у тебя? Покажь!

Высокий красногвардеец показывает разбинтованную руку.

— Царапнула! Иодом бы смазать.

— Пустяки! — вытягивает губу Кононов. — Водичкой промоешь.

— Жалко тебе иоду, что ли?

— На это тратить иод? А если серьезное ранение? Тогда что? Санталовым маслом?

— Да ведь кость видна!

— А ты не растягивай, вот и не будет видно.

— Ты что ж, — вмешивается Акулов, — мало взял иоду?

— Взял тройную порцию. Да только вы уж очень ретивы, друзья! Так будете воевать — иоду на вас не напасешься. Что иод? Бинтов нет! Перевязать нечем.

— Как? Совсем нет?

— Раз нет, значит, нет. Не совсем нет не бывает. Еще по разу перебинтовать и все. А в случае боя — беда.

— Та-ак, — багровеет Акулов, — значит, без медикаментов выехал?

— А ты подбери еще всех… Белохлыновцы вон ни бинта, ни грамма иоду не вложили, а забрали на 110 человек.

Перевязка закончена, и мы выстраиваемся на лесной поляне. Кавалерийский отряд впереди, белохлыновцы — сзади. Акулов поднимает руку:

— Товарищи!

— Постой! — кричат белохлыновцы.

Сбившись в кучу, они о чем-то горячо спорят.

— В чем дело?

— Постой! Командира выбираем!

Они стоят, опираясь на винтовки. Почти у всех красногвардейцев перевязаны бинтами руки, шеи, головы. Повязки перетягивают почерневшие лица. Головы многих бойцов похожи на белые шары. Фуражки пристегнуты к головам ремешками. Стоят, образуя широкий круг, в котором бегает стремительный красногвардеец в разодранной рубахе.

— Товарищи, — кричит красногвардеец, — в этом расчет должен быть. Мы бьемся против буржуев до последней капли. Я не против Газунова. Парень подходящий. Я его сам есть личный товарищ, но в командиры не того… По военной линии он есть такая же пешка, как и не мы. Ты, Газунов, не обижайся. Мы, друг, с тобой во как. Но говорю на общую пользу. Против я Газунова.

— Верно! — поднял забинтованную руку высокий боец. — Я отвожу себя. Скажу прямо: хреновый с меня командир.

— Макарова!

— Степанова!

— Филю!

— Филю!

— Макарова!

— Филю!

— Филю!

Вышел широкоплечий боец. Пышный казачий чуб качался над черным лицом, затеняя быстрые, пронзительные глаза. Кольца лихих усов дрожали над розовыми губами. Широкая грудь распирала покрытую темными пятнами крови гимнастерку.

Поправив рукой фуражку, чудом сидевшую на пышных волосах, боец кашлянул в руку.

— Дозвольте, товарищи, в таком случае познакомить вас со своей автобиографией.

Он кашлянул еще раз в руку и лихо повернулся на каблуках.

— По личной жизни я угнетался у купцов Стрешневых. Таскал мешки с утра до ночи. В надрыв угнетался. Устроился впоследствии на пристань к пермскому кровопийце Мешкову и здесь развивался, как мог. Еще служил у братьев Каменских и у Любимовых. В империалистическую войну погнали меня защищать буржуев и заставили проливать безвинную кровь по всему фронту. По случаю храбрости мне вышло производство в ефрейторы, а дальше — в младшие унтер-офицеры и вплоть до старшего. Три лычки, так сказать… Хотите — выбирайте, хотите — пролью кровь в простом звании рядового бойца. Мне это безразлично.

— Товарищи! — вышел бородатый красногвардеец. — Филю Гусева знаем. Гусев показал свою беззаветность, уложив на моих глазах трех чехов.

Чубастый Гусев передернул плечами, как бы желая сказать: «Стоит ли говорить о таких пустяках», и потупил глаза.

— И как военный, — продолжал бородатый, — имеет специальность. Лучшего командира не придумать нам.

— В очко плутует! — крикнул звонкий голос.

— Это верно! — тряхнул чубом Гусев. — В картах я не сдержанный, но выберете командиром — точка. Выбывает игрок с кона. В руки не возьму. Мне тогда не играть придется, а заботиться о бойцах отряда. Сами ведь знаете, какие обязанности командира. Не доспишь, не доешь, а бойца ублаготворить надо.

— Голосуй!

Бородатый красногвардеец вытянулся на носках, повел по рядам строгим взглядом.

— Кто желает в командиры Филю, то есть товарища Гусева, прошу поднять руки.

Гусев надвинул фуражку козырьком на нос, чтобы не видеть голосующих.

Красногвардейцы подняли руки.

— Кто против?

Несколько рук поползло вверх. Против голосовало меньшинство. В числе голосующих против я заметил Акулова, военрука, кочегара и Волкова.

— Подавляющее большинство! — сказал бородатый. — Принимай, Гусев, власть.

Чубастый солидно кашлянул и поклонился.

— Постараюсь, товарищи, оправдать целиком ваше доверие. Но предупреждаю: слушаться без задержки.

И молодцевато гаркнул:

— Станови-и-и-и-ись!

Гусев положил винтовку в двуколку, взял из рук молодого парня кобуру с револьвером и встал перед отрядом. Кавалерийский отряд встал на свое место.

— Товарищи! — крикнул Акулов, обращаясь к белохлыновцам. — По договоренности с прежним вашим командиром общее командование было у меня. Но можно сделать переизбрание.

— Командуй! — гаркнул Гусев. — Доверяю!

— Тогда прошу всех слушать, что скажет сейчас военрук, или наш военный инструктор.

Раздвигая сучья деревьев, из леса выехал Краузе.

— Товарищи, — тихо сказал он, хлопая коня по шее, — два боя, в которых мы участвовали, научили нас многому. Но мы еще большему научимся, если спокойно разберемся в подробностях этих боев… Я должен слегка… ну, что ли… поругать белохлыновцев… Когда позавчера показались чехи, белохлыновцы начали митинговать. Одни требовали пустить поезд задним ходом, другие настаивали на том, чтобы открыть огонь, третьи предлагали что-то совсем несуразное. Так нельзя. Митинговать на виду противника — паскудное дело. Но еще хуже, когда все начинают командовать. В бою может быть только один командир. Остальные же обязаны беспрекословно подчиняться. Вот после боя — пожалуйста, критикуйте. Или вот при обсуждении предстоящей операции. Пожалуйста — советуйте. Это — принципы Красной гвардии. Но когда противник уже сел на нос, — тут митингов не может быть, тут всякое промедление грозит разгромом. Я не посягаю на ваше право обсуждать военные операции. Но всему место. У вас нет дисциплины.