Чтение онлайн

Однажды, среди ночи, раздался тревожный крик:

— Встава-а-а-ай!

Резкий электрический свет ударил в глаза. Жмурясь от яркого света, я видел сквозь приплюснутые ресницы, как взлетали над головами одеяла, шинели и вскакивающие красногвардейцы размахивали винтовками и шашками.

В углу казармы пулеметчики, присев на корточки, натягивали на пулеметы брезент.

— Что?

— Куда?

Одеваясь, мы успевали задавать вопросы, но толком никто ничего не знал.

— Станови-и-ись!

Из канцелярии вышли одетые по-походному, немного взволнованные Акулов и Краузе.

Перминов кинулся к столу и для чего-то отодвинул его к окну.

Затаив дыханье, мы стояли, сжимая в руках винтовки, вперив глаза в начальника отряда.

Акулов отогнул рукав кожаной тужурки и, глянув на часы, сказал:

— Товарищи!

Мы подались вперед, вытягивая шеи.

— От Пензы до Ново-Николаевска советская власть свергнута чехами. Через полчаса выступаем на фронт.

— Ур-ра! — закричал кто-то. Но крик не был подхвачен. Чего орать зря?

— Откуда чехи? — деловито осведомился Волков.

— Сколько?

— Почему против?

— Чехи, это бывшие военнопленные. Царское правительство вооружило их для борьбы с немцами. Чешская армия насчитывает сорок тысяч. На другие вопросы я не могу ответить. Пока еще и сам ничего не знаю. Надо быть, по дороге узнаем подробности.

Мы промолчали.

Тогда Акулов, глядя на нас подозрительно и настороженно, сказал, чеканя каждое слово:

— У кого чувствуется слабость — пусть останется. Понятно? Чехи вооружены и обучены лучше нас. На это не будем закрывать глаза. Числом их тоже больше. Знайте, на что идете. Может, и не вернемся!

Мы промолчали.

— Стесняться нечего! Не все храбрыми родятся! А кто послабже — мешать будет.

В гулкой тишине упал коробочек спичек.

В рядах пронесся сдержанный смех.

— Ладно болтать-то! — крикнул Волков.

…Через час мы тряслись в теплушках.

Вздрагивая и покачиваясь, теплушки бегут, громыхая цепями, лязгая буферами.

Размахивая густой огненной гривой, паровоз мчит эшелон в темных полях, мимо спящих сел и деревень. Железный грохот раскатывается вокруг, поднимая собачий лай.

— Так-так-так!

— Ту-ту-ту!

Стеариновая свеча освещает сквозь разбитое и пыльное стекло фонаря, лошадиные головы и спящих вповалку красногвардейцев. Тусклый гаснущий свет подпрыгивает, падает неровными желтыми полосами, растворяясь в теплой темноте. Лошади, отгороженные досками, сонно жамкают жвачку, отфыркиваясь, переступая с ноги на ногу.

Я дневалю.

Сижу у дверей на опрокинутом ящике из-под мыла, прислушиваясь к мерному громыханию поезда, к храпу красногвардейцев, к сонному бормотанию, вдыхая острый конский пот. На остановках около дверей вагона закипают голоса. Вдоль эшелона с криком бегут спекулянты, волоча на горбах мешки и плетеные корзинки.

Встав спиной к вагону, я кричу напирающей толпе:

— Нельзя сюда!

— Как так нельзя? Вали, робя!

— Нельзя!

Спекулянт, навьюченный словно верблюд, оттирает меня мешками в сторону и, тяжело дыша, лезет в вагон.

— Куда прешь? Не слыхал, что говорят?

Спекулянт отталкивает меня. Тупая морда его шевелит усами.

— Ничего! Мы привычные! Доедем как-нибудь! Вали, граждане! Чего смотреть? Начальников больно много развелось!

— Ты что? — хватаю я его за рукав. — Не видишь, что военный поезд?

— Ни-чего-о!! Мы теперь все военные! Ну-кась, дай дорогу!

Я вынимаю револьвер.

— Не запугаешь! — усмехается спекулянт.

Подпрыгнув, он хватается за скобу. За ним кидается орава спекулянтов. Тогда я стреляю в воздух.

Толпа рассыпается в стороны. Несколько человек с ревом бросаются под вагон.

— Бей его, сукинова сына! — орут из-под вагона.

Откинув полы шинелей, спекулянты лезут в карманы.

Тупомордый шарит рукой за пазухой.

Я выхватываю из-за пояса гранату.

— Брось, наганы! Слышь?

Спекулянты, ругаясь, отступают. Я прыгаю в вагон. Поезд трогается. Из толпы вырывается несколько револьверных выстрелов. Пули стучат в толстую дверь.

Красногвардейцы вскакивают на ноги:

— Что за буза! Почему спать не дают?

Несколько человек бросаются к винтовкам.

Волков подскакивает к дверям, выхватывает из моих рук гранату.

— Эй, лови! — кричит Волков, кидая гранату в бегущую за поездом толпу.

Красногвардейцы спят. Я сижу и думаю. Хотя, пожалуй, думать сейчас не стоит: невеселые мысли лезут в голову.

Украина занята немцами. Крым и Кавказ отрезаны. А теперь и Сибирь, значит, отвалилась. Хлеба нет. Сырья нет. Заводы останавливаются каждый день десятками. В городах — бандитизм и голод. Села и деревни кипят в огне кулацких восстаний.

— Эхма! Выдержим ли?

Днем в поезд не лезут. Пулеметы у дверей и орудия на открытых платформах располагают путешествующих по российским дорогам к вежливости.

— Товарищи, — любезничают с нами на станциях, — нельзя ли один перегон доехать с вами?

— Нельзя!

— Да нас трое всего! Мы не стесним. Может, как-нибудь? А? В уголочке?

— Военный же эшелон! Посторонних не полагается!

— Господи! Да какие же мы посторонние? Расейские мы!

Женщины просят, умильно улыбаясь:

— Товарищи! Ну, как-нибудь?

— Нельзя, цыпочка! Простудишься в вагоне, а мы отвечай после.

— Такие молодцы, да чтобы простудиться среди вас… Товарищи, а? Можно?

Женщины поглядывают, как кошки.

— Пустите! А?

Кое-кто сдается:

— Пусть едут! Не съедят места!. Мужчину — это действительно… Еще шпеон, может, а женщина что ж… Женщина, она безвредная…

Кто-то протестует:

— Спекулируют они тут, а мы вози их!