Чтение онлайн

Львов низко кланялся и благодарил. София продолжала:

– Насчет драки твоей я попрошу царя. Не стал бы только твой ворог болтать чего...

– Нет, государыня, не изволь опасаться! Четыре доски да земля сырая не докащики...

– Умер он разве?

– Вышел от Луши не в своем виде, споткнулся и душу отдал... Не моя вина... Он обидел меня, а не я его... Пусть спросят свидетелей... Невесту мою обозвал он изменницей, говорил, что она замуж за другого идет...

– Невесту? Сосватал разве?

В комнату вошла и притаилась, боясь помешать государыне, Зина, имевшая право входить во всякое время. Ни София, ни Артемий не заметили ее присутствия.

– Давно сосватал, матушка-царица, - пылко заявил Артемий, опускаясь на колени.
– Сердцем люблю я ее и горько тоскую в разлуке... Не смел беспокоить тебя, государыня, а сегодня решился... Неволить стал отец... Боюсь за свою Любушку... Раньше, как чашником был, боялся просить царя, а теперь, на новой должности, есть женатые, может и мне милость выйдет... Заставь за себя Бога молить, царица-матушка! Смилуйся! Попроси...

Тихий стон вырвался из груди Зины.

Она закрыла глаза рукой и прислонилась к стене. Слезы текли из ее нежных очей, и горестно сжималось любящее сердечко.

Все ухаживали за Зиной, все любили ее. Но тот, кому она отдала свою привязанность - принадлежал другой...

София обещала Артемию похлопотать за него и обнадежила молодого человека. Он был безгранично счастлив. Его беспокоили дошедшие слухи, что Кошкин неволит дочь, и он горячо стремился явиться освободителем своей ненаглядной Любушки.

София услыхала чье-то тихое рыдание.

– Кто тут?
– спросила она с тревогой, что разговор ее с Артемием слышали посторонние.

Ответа не было.

Молодая женщина подошла к дверям и, увидав Зину, успокоилась. Но слезы любимицы озаботили ее.

– Что с тобою, Зина? О чем? Что случилось?

Девушка колебалась.

– Ида... Ида... Очень больна... Умирает... Тебя просит она, государыня...
– среди рыданий вымолвила Зина.

– И ты плачешь так горько, потому что тебе жаль ее? О, милая ты моя девочка! Это хорошо, Зина... Это показывает, что у тебя доброе сердце.

София обняла гречанку и поцеловала ее в голову. Девушка схватила руки государыни и, прижимая их к своей груди, шептала, обливаясь слезами:

– Нет, нет, я злая... гадкая... я... завистница...

Но этого чистосердечного признания никто не слыхал. Артемий вышел незаметно, София торопилась к Иде, здоровье которой сильно пошатнулось за последнее время.

Мучительная сцена ожидала Софию Фоминишну.

Бледная, с мрачно горящими глазами, с пересохшими губами, лежала старуха гречанка.

Две лампады трепетно горели перед ящиком для икон, и только передний угол клетушки был освещен.

– Я умираю, - заговорила Ида, сжимая холодными, костлявыми руками тонкие, нежные пальцы Софии, - и у меня нет даже последнего утешения. Я не могу... нет, не смею сказать священнику на исповеди свой грех. Я не могу!.. Не могу!..

– Отчего?!
– прошептала София, боясь вникнуть в тайный смысл признания старухи.

– Отчего? Так, так... Если ты, мое дитятко, которое я вынянчила с колыбели, которое я лелеяла и обожала, не понимаешь, то где же им понять!.. Я... Я... Нет, не могу!
– как стон вырвалось из груди гречанки.

Несколько мгновений длилось тягостное молчание.

София молчала. Ида глядела на нее, не отводя глаз, и под влиянием этого красноречивого взгляда с лица молодой женщины сбегал слабый румянец и выражение ужаса светилось в очах.

– Ты - мать Васюты, Сонюшка, - заговорила гречанка, - а ты его меньше любишь, чем я... меньше... меньше! Ты желаешь ему счастья, но... но... ты не решишься собою пожертвовать ради него!.. Он... тот царевич... он умер... а наш царевич жив! Он, мой сокол ясный, он, будет царем... а не то... молдаванское отродье!..

София с ужасом слушала гречанку.

– Молчи... молчи!
– прошептала она.
– Безумная! Что ты болтаешь... здесь стены слышат... Твой бред могут принять за истину, ты погубишь нас всех!..

– Бред?
– повторила Ида.
– Ты думаешь, я в бреду? А если это правда?..

И старуха точно наслаждалась непритворным ужасом Софии. Ее охватывало стремление преступника, оставшегося безнаказанным и ускользающим от земного правосудия, похвастаться своим подвигом. Ощущая угрызения совести и даже раскаяние, она иронизировала над собой и над Софией. Иде хотелось плакать, но она смеялась; Ида желала найти примирение, а с уст ее срывались хвастливые речи:

– Ради любви к царскому птенчику сделала я то, во что ты не веришь, что считаешь бредом. Спроси Леона... жида Захария... спроси.

Голос старухи прервался. Глаза вышли из орбит, и судорога перекосила все лицо.

Костлявые руки умирающей цеплялись за платье Софии, и молодая женщина с невыразимым отвращением глядела на свою бывшую няньку, к которой некогда питала такую горячую любовь, которой позволяла пестовать свое дитятко, Васюту, с которой говаривала так искренно...

"О, если бы я знала... Если бы я знала! Если бы я могла подозревать!
– думала София.
– Нет, старуха бредит!.. Все это неправда... Не может быть! Как бы осмелилась она на такое дело?!"

Полузакрыв глаза, Ида находилась в забытьи. Перед нею оживали сцены, оставившие наиболее сильное впечатление, но помимо ее воли воображение и память лихорадочно работали.

– Леон - дурак... глупец... Золото... много золота - не хочу! Мало ли что! Заставят... Захарий... дочь - красавица... Не золото, так красота... жида да не соблазнить! Захарий торговался... Алчный старик... Бежать, говорит, придется... Лукаво смеется... думает: я - за деньги... глупец! Где ему понять... Васюта, Васюта, вот для кого... Ведь я все знала, все... я подслушала... я, как пес, следы нюхала... О, от меня не скроется. Царь начал советам Семена следовать... Иван Молодой - соправитель... наследник!.. А Васюта наш? Царский корень! Греческого царя, внук! Ему ничего? По правде ли будет? Отец, мать... даже мать... Горя мало! Не могу! Нет!.. Иван Молодой умрет!.. Слышите? Я говорю: он умрет! А... по-моему вышло! Что это, слезы? Плачьте! Васюта будет царем, да... А вы - плачьте!!

– Ида! Ида! Опомнись!
– с мольбою и с отчаянием шептала София, ломая руки.

Но гречанка ничего не сознавала.

Присев на кровати, она говорила без умолку, передавая шаг за шагом весь ход своего замысла, подробности его исполнения. Она рассказывала, как соблазнила она Захария, как по ночам ходила к нему, увеличивая плату сообразно с упорством Леона. Наконец хитрый жидовин согласился.

Леон появился во дворце и начал поить больного своими травами, прикладывать к телу пузырьки с горячей водой.