Чтение онлайн

Царевичу становилось лучше!

Старуха поняла, что Леон надувает и ее, и Захария. Она имела основание бояться измены и после долгих размышлений решила действовать на свой страх.

Она достала у какой-то знахарки сильную отраву, сварила ее, даже подкрасила, чтобы на жидовское варево походило, и ожидала удобной минуты.

Случай представился.

Утомленная бессонными ночами, Елена заснула в своей опочивальне. Караул несли в тот день известные бражники, и Ида сумела подсыпать дурману в пенник и полпиво. Леон тоже свалился от доброй чарки вина с сонным зельем, и никто не помешал старухе проникнуть в палату царевича.

– Ой, лихо было... жутко...
– вспоминала Ида.
– Темно кругом... Луна была, да скрылась... Половицы скрипят, а сердце во мне так и играет... Вижу Васюту... на московском столе, а кругом, на коленях, все вороги твои, Софиюшка. Налила я свое питье, старое-то выплеснула... Кончила дело! А тут... За руку меня хвать... Увезла я ее... отравила... Не вернется!.. Не скажет...
– торопливо продолжала Ида.
– Жизнь ее не сахарная... Пускай помирает!.. Настя-то, Настя... про нее говорю.

София намочила платок в холодной воде и положила его на голову умирающей. Каждое слово Иды являлось ступенью к плахе, и, если бы это роковое признание было услышано Ряполовским, не корона, а темница грозила бы и Васе, и его матери.

Ида очнулась, опомнилась.

– Софиюшка... царица моя... дозволь мне Васюту повидать! Ангела Божьего... глазком одним... Смилуйся!

Но София Фоминишна не позволила.

Она ушла подавленная и потрясенная исповедью Иды и, упав на колени перед образом, горячо молилась.

– Не вмени, Господи, ее грех Васе моему!
– шептала она, рыдая.
– Не ведала я... не знала этого!..

Ида умерла, так и не повидав того, ради безумной любви к которому она совершила ужасное преступление...

Глава XVI

ЗАГОВОР

Прошло несколько лет.

Стоял ясный летний вечер, и в саду возле дворца, под качелями, снова раздавались громкие песни, смех и шутки. Молодые люди и девушки веселились и болтали между собой, а пожилые медлительно прохаживались или, присев на скамью, беседовали вполголоса.

Много интересного и загадочного произошло за это время.

София Фоминишна, имевшая такое громадное влияние на супруга и много способствовавшая внешнему и внутреннему величию Московского государства, потеряла былую власть.

Царь Иван Васильевич поддался хитрым проделкам приближенных бояр: Патрикеева, Ряполовского и других сторонников их и стал недоверчиво относиться к своей подруге.

Даже к сыну своему от второго брака, к миловидному и стройному юноше, князю Василию, охладел царь.

Все его симпатии были обращены теперь к Елене и к ее сыну, тоже выросшему уже и превратившемуся в красивого молодца Дмитрия.

Чем сумели они привлечь сердце Ивана III, как заставили нежного супруга и отца забыть о другой семье и равнодушно относиться к горю Софии и Василия, - никто не знал и не понимал.

В стороне от молодежи стояли два боярина и с озабоченным видом говорили между собой. Один из них - Семен Ряполовский, значительно постаревший, другой князь Кубенский, молодой и видный мужчина лет тридцати пяти, с окладистой бородой и блестящими глазами.

– Я тебе говорю, князь, - повторил Ряполовский, - что дело кончено!.. Не придется гречанке радоваться! Сегодня сказал государь, что станет венчать на великое княжение внука своего, Дмитрия. При всех нас сказал...

– А как же Василий? Ведь сын... родной сын!

– Твоя забота!! Чай, дело-то решенное.

– Так-то так, а все же...

Ряполовский гневно взглянул на собеседника.

– Не знаешь ты разве, князь, что с самой смерти царевича Ивана невзлюбил государь Фоминишну. Прежде бывало, войдет она в комнату, даже засветится все лицо у Ивана Васильевича, а теперь... Побледнеет, словно испугается... И к Василию он прежней любви не имеет. После допроса, когда жидовина Леона пытали, с той поры царь совсем переменился. Елену жалеть стал, а Софию Фоминишну ровно опасаться начал...

– Что ты говоришь, боярин, - с негодованием воскликнул Кубенский. Так разве виновата София! Никогда не поверю!

Ряполовский лукаво усмехнулся.

Он и сам не допускал мысли, что София виновна в смерти царевича, но ему было выгодно распространять подобные слухи в интересах партии Елены, и он не брезговал ничем, лишь бы одержать победу над ненавистной гречанкой, обессилившей боярскую партию.

– Не помнишь, верно, что говорил жидовин?

– Отлично помню, - возразил Кубенский.
– Он твердил, что не травил царевича, что в его смерти никто не повинен, что умер он от сильной хвори, что камчугом называется.

– То-то, помнишь! А для чего жидовин Захария с дочкой убежал из Москвы, как только Леона в темницу посадили? Для чего Ида, старуха, отравы наелась? Для чего София-то со слезами да с плачем великим пощады жидовину просила? Так, неспроста, видно? Эх ты, головушка! На войне-то ты молодец-молодцом, а в жизни - баба тебя обойдет...

Ряполовский засмеялся и отошел, а Кубенский остался подавленным. Всякий раз, когда заходила беседа о загадочной смерти царевича, об исчезновении Насти и других событиях, Кубенский горячо спорил, доказывая, что сама София ни в чем неповинна. Может быть, слуги ее да сторонники перестарались, а сама она и знать не знала, и ведать не ведала...

Бледное и задумчивое лицо Софии возбуждало глубокую симпатию в душе Кубенского, и он не мог согласиться с клеветой врагов ее, что она виновата в смерти царевича.

– Что ты, Артемий, все один ходишь?
– окликнул он Львова, поравнявшегося с ним.

– С кем же мне быть? От молодых отстал, к старым не пристал!
– с горечью отвечал Артемий.

Кубенский и Львов были давнишними друзьями, но не виделись какое-то время. Кубенский ездил в Литву, а Артемий испытал много тягостного за эти годы и долго болел. Он тоже выглядел утомленным и усталым.

– Расскажи ты мне, как поживал, Артемий?
– между прочим спросил Кубенский.
– Я думал, женатым тебя застану, а ты все бобылем ходишь. Нехорошо, брат!

Эта шутка приятеля больнее ножа ударила Львова. Он отвернулся и под каким-то предлогом отошел в сторону.

Вспоминать свои разбитые надежды было невыразимо тяжело для Артемия.

Его Любушка, его солнце красное, оказалась изменницей. Она вышла замуж за другого, за родного брата Патрикеева, и не неволею, а по своей охоте.