Чтение онлайн

«...не вправе отказывать в близости, выражать недовольство или проявлять пассивность...»

«...Собственник вправе использовать любые формы реализации своих прав, за исключением причиняющих постоянный физический ущерб...»

Кровь стынет в жилах. В ушах начинает гудеть. До меня доходит вся суть нашего «сотрудничества». Но я не смогу дать ему всего… В моей жизни не было мужчины.

— Это... это невозможно, — выдыхаю я, отшатываясь от стола. — Я не подпишу это. Я не... вещь.

— Ты уже здесь. — Парирует он спокойно. — Ты уже согласилась. Это — лишь детализация. Либо ты подписываешь и получаешь гарантии для бабушки, либо... — он делает многозначительную паузу, и ужас сквозит в его взгляде.

Я чувствую, как подкашиваются ноги. Перед глазами плывут пятна. Я цепляюсь за край стола, чтобы не упасть.

— Дарья, — его голос становится тише, но от этого не менее властным. — Посмотри на меня. Ты думала, что «принадлежать» — это значит прибираться в моем доме? Ты отдала мне себя. Всю. Без остатка. Эта бумага лишь подтверждает факт. Решай. Сейчас.

Слезы застилают глаза. Я стираю их тыльной стороной ладони с яростью. Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу этот выбор.

— И... и если я подпишу... дом бабушки? Сиделка? — мой голос предательски дрожит.

— Все будет исполнено неукоснительно. Моя часть контракта остается в силе. Твоя — начинается сейчас.

Закрываю глаза. Внутри все обрывается. Я протягиваю руку, забираю ручку. Мои пальцы сжимают холодный металл так сильно, что кости белеют.

— Прежде чем ты поставишь подпись... Запомни этот момент, — его голос звучит прямо над ухом. Всеволод подошел совсем близко. — С этой секунды ты принадлежишь мне. Твое тело, твое время, твое внимание. Ты — моя. И я беру на себя ответственность за тебя. Но и ты несешь ответственность передо мной. Непослушание будет караться. Сурово. Понятно?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Подношу ручку к бумаге. Вывожу свою подпись. Почерк неровный, дрожащий, не мой. Но это моя подпись. Приговор, вынесенный самой себе.

Он забирает документ, проверяет подпись. Кивает.

— Отлично. Теперь официально. Поздравляю, — в его голосе снова слышится язвительная нотка. Он откладывает контракт в сторону. Его взгляд становится тяжелым, плотским. — А теперь... Сними платье.

Новый шок парализует меня. Я смотрю на него в ужасе. Он только что заставил меня подписать собственное унижение, а теперь требует немедленной оплаты.

— Я... я только что... — лепечу я.

— Ты только что стала моей собственностью на бумаге, — перебивает он. — А теперь станешь ею на деле. Сними. Платье. Сейчас.

Ледяная волна стыда накатывает с новой силой. Я медленно, будто во сне, поднимаю руки к молнии на спине. Отвожу взгляд в сторону. Металл молнии холодный. Шипящий звук расстегивающейся молнии кажется оглушительно громким в тишине кабинета.

Ткань соскальзывает с плеч, падает к ногам беззвучно. Я стою перед ним, чувствуя ледяной воздух комнаты на коже и его горящий, изучающий взгляд.

Всеволод медленно обходит меня вокруг. Его взгляд ползет по моей коже, заставляя ее покрываться мурашками. Воздух между нами становится густым, наэлектризованным. Я вижу, как его зрачки расширяются, ловя отблеск света на моей обнаженной коже. Слышу, как его дыхание становится чуть глубже, чуть тяжелее. Между нами возникает что-то опасное, животное, и это заставляет сердце бешено колотиться не только от страха. Ненавижу его. Ненавижу себя за эту предательскую реакцию тела.

Всеволод замирает прямо передо мной. Я вижу напряжение в его скулах, в плотно сжатых губах. Вижу, как его рука непроизвольно сжимается в кулак, будто он сдерживает порыв дотронуться. Он хочет меня. Желание висит между нами осязаемой, гнетущей пеленой. Оно обжигает, ошеломляет, пугает своей интенсивностью.

Но он не двигается. Не делает ни одного жеста. Он просто смотрит. Наслаждается своей властью, моим унижением, этой пыткой ожидания. Евсеев заставляет меня чувствовать каждую секунду этого выставленного напоказ желания и его железной воли.

— Хорошо, — наконец произносит Всеволод, и его голос низкий, с хрипотцой, выдавшей его напряжение. — Теперь ты можешь одеться. И запомни этот урок. Я могу взять тебя, когда захочу. Но я всегда буду выбирать время и место. Твое тело теперь мое. И я буду им распоряжаться, когда и как посчитаю нужным.

Евсеев поворачивается к столу, спиной ко мне, резким движением, будто обрывая невидимую нить, натянутую между нами. Он дает мне понять, что удовольствие для него — не в самом акте, а в абсолютной власти. В возможности заставить меня ждать. Сомневаться. Хотеть и ненавидеть себя за это желание.

Я наклоняюсь, поднимаю с пола платье дрожащими руками. Натягиваю его, чувствуя себя грязной и раздетой догола. Молния заедает, я с трудом справляюсь с ней. Кожа под тканью горит от его взгляда.

— Элеонора проводит тебя в твои апартаменты, — бросает он, не оборачиваясь. — Жди моих распоряжений.

Я просто стою, не в силах пошевелиться, впиваясь взглядом в его спину.

Теперь у меня нет ничего. Даже права на отказ. И даже на собственное тело, которое уже откликается на него.

8 глава

Тишина в спальне густая, звенящая, давящая. Я сижу на краю слишком большой кровати, вцепившись пальцами в шелковое покрывало, и пытаюсь дышать. Воздух кажется густым и чужим, пахнет не моим домом, а деньгами и тоской. За окном плывут огни города, такие далекие, такие недоступные.

Вдруг — скрип двери. Тихий, но в этой гробовой тишине он звучит как выстрел. Я вздрагиваю и замираю, сердце замирает вместе со мной, а потом срывается в бешеную, неистовую пляску.

В проеме стоит Всеволод. В его руке — хрустальный стакан с темной жидкостью.

— Не спишь, — произносит он. Это не вопрос, а констатация факта. Он входит, заполняя собой все пространство комнаты, и бесшумно закрывает дверь за собой.

Всеволод медленно подходит к камину, ставя стакан на мраморную полку, и поворачивается ко мне. Его взгляд медленно ползет по мне, по моей скрюченной позе, по рукам, вцепившимся в покрывало, по лицу, на котором, я уверена, написаны только страх и растерянность.

— Боишься? — его голос низкий, беззвучный, будто он не хочет, чтобы его услышали за этими стенами.

Я не отвечаю. Не могу. Просто смотрю на него, загипнотизированная, как кролик перед удавом.

Евсеев делает несколько шагов ко мне. Каждый его шаг отдается гулким стуком в моей груди. Он останавливается так близко, что я чувствую тепло его тела, слышу его ровное, спокойное дыхание и чувствую терпкий, мужской запах его кожи, смешанный с ароматом виски.

— Я сказал, что буду распоряжаться тобой, когда захочу, — напоминает он тихо. Его рука поднимается, и я зажмуриваюсь, ожидая грубости, боли, унижения.