Чтение онлайн

Столовая наполнилась мрачными тенями: такими же старушками, повязанными стариками не то в пальто, не то в халатах - понять трудно. Один в черном вязаном шлеме - спал за соседним столиком. Из шлема топорщились слипшиеся седые клочья бороды. Против него испуганно блестел очками «генерал» - и вправду, говорят в столовой, бывший генерал - тщедушный хиленький старичок, с горлом, повязанным торчащей возле ушей тряпочкой. На прошлой неделе я сидел с ним рядом. Когда я отодвинул свою тарелку с недоеденным гарниром - картошкой и морковью, - он весь затрепетал, заволновался, заерзал на стуле и подался ко мне: «Разрешите доесть»... [255]

Зазвенели ножи и вилки. Барышня, проходя мимо, швырнула на генеральский стол ложку, и вспыхнула тусклая электрическая лампочка. Начался обед. К контролеру потянулся хвост штемпелевать карточки на даровые обеды.

Старушка, я знаю, приходит без карточек, за свои деньги. И точно почувствовав за собой вину, что я ем, а она нет - мне же неловко - начала оправдываться, что сегодня обязательно себе закажет - «просто как необходимое - силы нужны». Дома даже воды нельзя вскипятить. Тут не дают. Когда есть 20 грошей, зайдет в кавярню [256] и закажет кипяток без ничего - «доктор прописал» - «все-таки хоть горячее что-нибудь в тебя войдет и от пены облегчает» - пена к горлу подступает, - пенится что-то и душит. Зашла в аптеку спросить, так аптекарь - первый раз ее видел, а сразу определил: - «Это от голода».

Но так и не заказала. Я ушел, оставив ее за газетой...

Нынче прочел в «Сегодня» заметку «Диэтические обеды для богатых собак». Какой-то американец Лерой Гофф открыл фабрику собачьих обедов. Обеды развозятся в автомобилях. На картонных тарелочках - куски чистого мяса с гарниром под «витаминовым» соусом. По пятницам мясо заменяется рыбой. Напитки - рыбий жир, козье молоко, бульон... и вспомнил «генерала» - «Разрешите доесть» - и мою старушку, у которой пена к горлу подступает, сидящую в столовой - только бы отдохнуть, - где кругом едят. Им бы глоточек этого бульона или хоть пол собачьей порции. И почему бы этому Гоффу не устроить при своей фабрике отделение пусть не диэтических, а каких-нибудь, даже не собачьих, обедов для людей, а человечеству заказать Ле Корбюзье хоть один барак для бездомных. Ведь в его солнечных городах в хрустальных комнатах уголка за 15 злотых для такой старушки не найдется, и что за бессмыслица - бездомный в висячих семирамидиных садах на зеркальных кровлях современной вавилонской башни! Какая торжествующая самодовольная слепота, и в то время, когда скоро весь мир станет бездомной старушкой, ютящейся на ветру в голубятне, и негде будет преклонить голову, если люди, ослепленные африканской мечтой, вовремя не опомнятся и не примутся строить просто-напросто хорошо отапливаемые бараки для бездомных...

Меч. Еженедельник, 1934, №8, 24 июня, стр.11-12.

В одном из последних номеров «Возрождения» В. Ходасевич в статье, приуроченной к столетию «Пана Тадеуша», рассказывает, как в его детстве, по праздникам, мать уводила его в свою комнату, где он на коленях молился по-польски перед Матерью Божьей Остробрамской. После молитвы мать читала ему «Пана Тадеуша», но на восьмидесятом стихе голос ее начинал дрожать и чтение прерывали слезы... [257]

Не одна политическая программа и программа действий были написаны польскими «реальными» политиками, современниками Мицкевича, искренно считавшими его безумцем. Но единственной конституцией Польши, все глухие годы истинно существовавшей в сердцах польского народа, была страница «Пана Тадеуша». И пусть меня трижды назовут безумцем - что ж, звание это из уст толпы - почетно, - но я беру на себя смелость утверждать, что до тех пор, пока у нас не будет такой страницы, которую русские матери будут со слезами читать своим сыновьям, смешивая рифмы с молитвой, у нас не будет надежды - даже такой маленькой, с горчичное зерно!
– на воскресение России. Вот почему так болезненно я отношусь ко всему, что происходит в зарубежной (ведь в советской наш «Пан Тадеуш» невозможен - даже если уже и написан, но напечатан быть не может) литературе и вокруг нее. В нашем же варшавском мирке мое внимание привлекает - Литературное Содружество. Здесь и только здесь, вопреки в некоторых кругах распространенному мнению - о, это так называемое «общее мнение» - общее место!
– мне чувствуется (повторяю, я говорю о Варшаве) дыхание жизни живой - духотворный сквозняк в нашей духоте «дней культуры без русской культуры», благополучно почиющих на великих лаврах прошлых столетий [258] .

Последнее время Содружество выступает рeдко (а жаль! выступления эти нужны и, может быть, не для одной Варшавы), но три его последние публичные выступления были особенно интересны. Это: - 1.Вечер докладов, на котором Е.С. Вебер прочла о молодой зарубежной литературе, С.Е. Киндякова - о задачах Содружества, Г.С.Гуляницкая - о зарубежном театре и Л.Н.Гомолицкий - об условия жизни и работы зарубежного писателя [259] ; 2. доклад Д.В. Философова: «От чего зависит возрождение эмиграции», и 3) недавно состоявшийся (19 сего июня) доклад Е.С. Вебер о советской драматургии.

Меня прочтут не только варшавяне, которые имеют возможность посещать эти собрания, а потому я хочу описать обстановку, в которой они происходят. Все три собранья, о которых я упомянул, состоялись в помещении русской драматической группы на Сенаторской. Это - уютный небольшой зал. Стулья, располагающиеся рядами, которые подымаются уступами по мере удаления от сцены, на первых двух докладах устанавливались внизу ближе к лектору, на одном уровне с ним, уничтожая грань между сценой и зрительным залом. Создавалась обстановка беседы, не официального доклада, и никакой «элитности», о которой так много говорилось, я здесь не вижу. Элитность - если уж так нравится это слово - да, но в лучшем смысле: постольку, поскольку Содружество задается целью в рядах своих сплотить духовный орден, чтобы заражать своим духом массы, поскольку оно не подлаживается под общий тон и вкус этих масс. Последнее было бы не достойно Содружества, задачу которого я понимаю как участие в создании среды, откуда вырос бы русский Мицкевич.

Доклад Д.В. Философова был напечатан в первых номерах «Меча» [260] . Было бы так же интересно прочесть и доклад Е.С. Вебер о советской драматургии. Прочесть своими глазами, потому что в «слушании» всегда кое-что ускользнет от внимания, а материал, собранный в этом докладе, чрезвычайно нам всем интересен и нужен. Доклад этот назван не совсем точно - тема его не сов. драматургия как таковая, но те жуткие подробности советского быта, которые неволею или волею сов. авторы показывают в своих писаниях. Равноценен по интересу и важности был бы доклад о подневольном быте СССР по сов. роману. Думаю, что избранная Е.С. Вебер тема - наиболее ценное, что вообще можно извлечь из сов. драматургии. Всё это, повторяю, чрезвычайно интересно и составит увлекательное и полезное чтение. Но «читатель» Е.С. Вебер будет беднее ее «слушателя». Надо видеть, с каким заражающим горением читает она, чтобы понять, что я хочу сказать этим...

Прения по докладу о сов. драматургии были перенесены на 25 июня и состоялись в более интимной обстановке - в помещении Содружества на Хотимской ул.

Меч. Еженедельник, 1934, №9-10, 8 июля, стр.27-28. Подп.: Лев Г-ий. См. также хроникальную заметку Л.Г. «Камена» <о №10> в этом же номере Меча, стр.32.

В комнатах IРSа [261] расставлены витрины-столы, сделанные в форме больших пентаграмм. Одна из таких витрин сзади меня. Я сижу за круглым столом с книгами, журналами и альбомами, которые разрешается посетителям выставки рассматривать. Рядом со мною дама беспомощно вертит в руках альбом каких-то фантастических железных конструкций. Наконец решается меня спросить (видя, что я читаю), что это такое. Кое-как перевожу. Слыша мою ломаную «польщину», понимает - русский. Но кто? Это первый обычный для иностранца вопрос. Я к нему привык. Я - «белый», эмигрант. Соседка моя в стороне от этих вопросов. Она встречалась и с врагами большевиков, и с людьми, восторгающимися устарелым восторгом перед гигантским размахом советского строительства. Но что же я здесь делаю, если я враг?.. «Значит, вы признаете, что там есть что-то хорошее?» - Нет, признаю, что вопреки всему дурному талантливый писатель, талантливый художник не могут не творить, но, когда я останавливаюсь над этими проблесками полузадушенного творчества, я думаю: что могли бы создать эти люди, если бы их перенести в иную, свободную жизнь! И потом, всё это идет как-то мимо культуры. Роскошное издание с гравюрами с ручного станка - из рук художника, но чего?
– «стихотворений» Горького [262] , Римских Элегий Гёте в дурном переводе и с соответствующим предисловием, в котором объяснено с точки зрения марксизма, почему Гёте ездил в Италию [263] . К тому же я сомневаюсь, чтобы роскошь эта была нужна тем, кому она там доступна. Зато рядом безвкуснейшие издания на дрянной газетной бумаге, вполне гармонизирующие со стилем плакатов, которыми увешаны стены IРSа. Вот это и есть то, что для советских масс заменяет книгу и живопись и что невольно просочилось в парадные залы заграничной выставки. Моя соседка сама видит - плакаты эти безвкусны и бездарны. Бледные, беспомощные - напоминают о первых робких шагах литографского дела. А содержание более чем странно. Возможен ли, например, такой плакат в какой бы то ни было иной стране: - изображены школьники с глобусом и книгами: надпись гласит: «Дадим советской школе хорошую учебную программу и методологически подкованного (?!), высоко квалифицированного учителя». Не говоря уже о языке надписи, к кому это обращено? К школьникам? К комиссариату народного просвещения? Совершенно непонятно.

На плакате - сельскохозяйственные машины, возле них рабочие с засученными рукавами. Надпись: - «Своевременным ремонтом уборочных машин и инвентаря обеспечим успешную уборку социалистического урожая». Да ведь это всё равно что призывать к «своевременной кормежке лошадей»!

Сверху большими буквами: «Твой брак?» Рисунок: лопнувший по швам новый ботинок, сюртук с оторванным рукавом, материя, разлезающаяся по ниткам, - их показывают с негодованием советские потребители. Внизу: - «Социалистическая промышленность терпит из-за брака миллионные убытки. Боритесь с браком».

Рядом, точно насмешка, во всей своей невинности красуется: «Культурно жить - производительно работать...»

–––––––

Первое, что бросается вам в глаза, - улыбающиеся на все лады, смеющиеся, показывающие зубы всех величин, всех возрастов и всех рас - лица. Улыбается крестьянин, натачивая косу, смеется деревенская девка-пололка, улыбаются рабочие, матросы, авиаторы, комсомольцы, дети, красноармейцы, улыбается Ворошилов, улыбается гармонист, окруженный хороводом гирльс на советский лад. Фоном этих улыбок - декорации фабрик, городов, машин. Иногда наоборот: фоном фабрики - улыбка. Фотомонтаж: на первом плане рабочий льет раскаленную массу из огромного котла - за ним часть гигантского женского лица, показывающего в широкой улыбке зубы. Другой (достойный этого) апофеоз: - улыбающаяся девушка в крестьянском костюме держит под уздцы лошадь, на которой сидит смеющийся молодой красноармеец (картинка, достойная витрины захолустного фотографа). А вот советская санатория, советский пляж, бега, маневры, первомайский парад... Это бесконечное позирование, этот балет на фоне фабричных панорам невыносимо приторен.