Чтение онлайн

А все-таки благодаря черной кошке я, возвращаясь один, выкупался (впервые ночью) при белой полной луне в густой тепловатой черноте реки и провел полночи на вершине холма над полуосыпавшимся окопом в каких-то неправдоподобных пустынных размышлениях.

Новь. Сб. 8 (Таллинн, 1935), стр.56-61.

1. МИРНЫЕ БЕСЕДЫ. Говорили о стихах и поэзии. В нашем кружке это - самая страстная тема. Разговор, казалось бы, о самом мирном кончается зачастую спором, повышенными голосами, резкостями. Была одна ссора, кончившаяся непримиримой враждой. Есть две поэтические партии. Одна утверждает, что стихи - это «манавадхармашастра» человечества - книга законов Первого Человека, что в стихах начинается жизнь и к ним возвращается, к своему источнику, что «поэты - непризнанные законодатели мира» [375] . Другие - иронически - что стихи - «тихое лунное дело», не больше. «Тихое лунное дело» тоже чужая формула - из «Комментариев» Георгия Адамовича.

Я люблю вещи гордые, но и за Адамовичем не могу не признать своей правды. Само слово стихи - тихое. Есть в нем китайская ляотсевская смиренномудрость: главный принцип религии Ляотсе, кирпичики, из которых сложено его учение об истинном совершенстве - смирение, тихость. Ляотсе - тишайший из всех законодателей, светящийся тихостью - даже не умерший - отошедший (буквально) из мира, или - лучше - растворившийся в воздухе легенды, - потому он ближе Магомета тихим законодателям - стихотворцам. Главный принцип его: тихое есть самое громкое, последнее - первое. «Вода, - она прозрачна, безвкусна, не имеет формы, но невидимый ручеек подмывает горы, капля крушит гранит».

Недаром за стихи ссылали, заточали, казнили. Не историей ли доказано, что из тихого дела вырастали громкие дела.

Говорят, туманный символический немецкий поэт Стефан Георге - поэт «башни из слоновой кости», законодатель эстетического философствующего кружка поздних романтиков - поэт мало ведомый и еще меньше читаемый - он, тишайший, поколебал Иерихон старой Германии. «Предвестье новой империи прозвучало в скромных песнях» (один немецкий критик). Журнал «тайного государства» поэта - ставшего явным - назывался совсем скромно, незаметно: «Die Bl"atter f"ur die Kunst» [376] .

Тишина сеется, а взрастает Буря [377] . В молчании проходит мимо людей Бог и подымает в их душах магнетические бури, сотрясающие мир...

Недавно я принес газету с подчеркнутой красным карандашом опечаткой. Положил на стол, и все, замолчав, заинтригованные моим молчанием, - читали. Вместо «политическая власть» было напеча­тано:

ПОЭТИЧЕСКАЯ ВЛАСТЬ

С этих пор «поэтическая власть» вошла в терминологию мирных «бесед».

2. СВЯЩЕННАЯ ЛИРА. У нас начали говорить о «поэтической газете».

Политические газеты - дела, потерявшие голос. Нужно «тихое» дело. Уже давно нас в зарубежьи объединяет лишь одна литература. Единственная ногами эмигранта осязаемая почва. Дух же литературы, ее идеократия [378]– поэзия. Поэты - законодатели, тихие трубы будущих громких дел.

Наиболее «активна», действенна, чревата будущим - бо"eева [379]– может быть только «поэтическая газета»...

Самый трудный шаг все-таки название. Слово - формула, единый принцип, инициалы на щите, поднятом в бою, обращено к противнику... Наконец, на улице, на трамвайной остановке я воскликнул: Священная лира.

И «Священную лиру» решено было оставить.

Обсуждали манифест –

заклинательный знак –

лозунги.

3. МАНИФЕСТ. Манифесту было посвящено несколько мирных бесед.

Кто-то усомнился: может ли быть вообще манифест у тишайшего дела. Манифест - всегда что-то трескучее, полемизирующее с миром, несмиренное. Начало его - гордость, у нас же - принцип лунности, смирения.

На это справедливо возразили, что, как ни буди спящего, - насилие неизбежно. Внезапно взревевший будильник и лунный луч («лунное дело»), брошенный в лицо спящего, одинаково «невежливы».

Тут заспорили о лирном рокоте, проникающем в сновидение и магически сопрягающем явь и сон. В конце концов, вышло так, что манифестом должно быть каждое слово, каждый удар перстами в священную лиру. Манифест пророка - в его пророческой проповеди. Манифест тишайшего законодателя мира - в магической тайне его тихого искусства, подчиняющего мир своим преобразованиям.

Он должен заклинать, заставляя безмолвные буквенные значки звучать его голосом, властно западая в слух человечества.

Стрелы звуков должны нести на своих перьях огонь новой мысли, воли и дела.

Цветаева пишет, что для нее, «чтобы понять самую простую вещь, нужно окунуть ее в стихи, оттуда увидеть» («Мать и музыка». Сов. Зап. 57). Нам - д'oлжно все вещи всего мира окунуть наново в стихи, чтобы оттуда увидеть их и показать такими новыми, переплавленными (огненная стихия - стихи, тишайшие воды - стихи) - всем, всем.

Та же Цветаева там же: - «Разъяснять ребенку ничего не нужно. Ребенка нужно заклясть. И чем темнее слова заклятья, тем глубже они в ребенка врастают, тем непреложнее в нем действуют». В каждом - до смерти - жив ребенок; детская несопротивляемость, незащищенность перед магической волей. Магия же ведь - это сила знания имен мира, - знающий имя вещи прибретает власть над нею. Знание веса и меры имени - слова - поэзия - тихое дело.

Тихое, тишайшее, громкое, громче громов на небе и чудовищных орудий на земле.

Не «воспоминание древности», не эстетический каприз (как объясняют), заумный язык, но погружение в магическое знание - его лаборатория. Заумный язык - настройка священной лиры, после нее лира звучит «оглушительно» тихо, западая на всю жизнь до смерти и на после смерти в слух, память, стремясь воплотиться в мысль и действие.

4. ЗНАК. Идея была принята - священная лира.

Пожелания: как можно проще - простота линий действует,

как магическое слово, - покоряюще.

" " " : вместо струн изобразить на знаке струи -

смиренная стихия Ляотсе, одолевающая скалы.

5. ЛОЗУНГИ:

Кресерефире кресентреферт

Чересантро ульмири умилисинтру

«иерусалимский» язык сектантов

(как бы настройка лиры) [380]

 –––

Сбегайтеся на глас мой звери,

Слетайтеся ко гласу птицы,

Сплывайтесь рыбы к верху вод!

Богини, кою Актеон

Узрел нещастливый нагую,

Любезный брат! О сын Латоны!

Любовник Дафны! жги Ефир!

Сумароков [381]

 –––

Спой, Мери, нам уныло и протяжно,

Чтоб мы потом к веселью обратились

Безумнее, как тот, кто от земли