Сочинения в стихах и прозе Дениса Давыдова
Шрифт:
Все эти ужасные несчастия (которые для многих кажутся самыми обольстительными счастиями) храбрый гусар призывает на свою удалую голову в таком случае, если он побледнеет и даст тягу перед неприятелем или даром (то есть без обмена) отдаст сердце какой-нибудь миленькой плутовке. Сухие резонеры и ложные моралисты никак не видят, где оканчивается шутка и начинается дело и где под шуткою высказывается дело, а под делом шутка: они понимают только положительно-определенное, как счет из овощной лавочки, и в поэзии требуют арифметического слога, а в ее содержании – широковещательных и многоглаголивых моральных сентенций. Равным образом они никак не могут понять, что слова без содержания ничего не значат и дешевле дел, – и потому никак не могут взять в толк, чтоб удалое разгулье, любовь к шумным пирам и веселой жизни, при шалостях и повесничестве, могли соединяться с высокостию чувств, благородством в помыслах и жизни. А, кажется, мнимым моралистам и резонерам всего бы и легче было понять эту простую истину: ведь им больше, чем кому другому, известно, как можно расплываться в моральных сентенциях, поминутно восхвалять добродетель, – и в то же время быть фарисеями, тартюфами, сребролюбцами, лихоимцами, клеветниками и пр. Что касается до нас, – мы не столько боимся всех тайных добродетелей этих господ, сколько их безжизненного резонерства; крепко затыкаем от него уши и, хоть не принадлежим к почтенному сословию гусаров и не охотники до шумных и разгульных пиров, но, с удовольствием бываем на них – в живописных стихах Давыдова, и порою с живым увлечением восклицаем за ним, к Бурцеву:
Ради бога, трубку дай,Ставь бутылки перед нами,Всех наездников сзывайС закрученными усами!Чтобы хором здесь гремелЭскадрон гусар летучих;Чтоб до неба возлетелЯ на их руках могучих;Чтобы стены от ураИ тряслись и трепетали!... . . . . . .Бурцев, брат, что за раздолье!Пунш жестокий!.. хор гремит!Бурцев! пью твое здоровье:Будь гусар, век пьян и сыт!Понтируй, как понтируешь,Фланкируй, как фланкируешь.Ставь прическу дуракам,Пока будешь с нею сам!В мирных днях не унывайИ в боях качай-валяй!Жизнь летит – не осрамися:Не проспи ее полет.Пей, люби да веселися —Вот мой дружеский совет!Кому не известно прекрасное стихотворение Давыдова «Песня старого гусара» – эта песня, которую было бы прилично назвать похоронною, потому что он в ней воспевает тех коренных гусар, которые были, но которых уже нет?..
Деды, помню вас и я,Испивающих ковшамиИ сидящих вкруг огняС красно-сизыми носами!На затылке кивера,Доломаны до колена,Сабли, шашки у бедра,И диваном – кипа сена.Трубки черные в зубах;Все безмолвны – дым гуляетНа закрученных висках,И усы перебегает…Ни полслова… Дым столбом…Ни полслова… Все мертвецкиПьют и, преклонясь челом,Засыпают молодецки.Но едва проглянет день,Каждый по полю порхает;Кивер зверски набекрень,Ментик с вихрями играет.Конь кипит под седоком,Сабля свищет, враг валится…Бой умолк – и вечеркомСнова ковшик шевелится.Таковы были истые гусары старого времени, те, которые строго и набожно держались буквального смысла гусарского корана; но новые – увы, любезный читатель, как и у Давыдова, ваше сердце обольется кровью, и вам станет грустно, посмотрите, что это такое:
А теперь что вижу? – Страх!И гусары в модном свете,В вицмундирах, в башмаках,Вальсируют на паркете!Говорят умней они…Но что слышим от любого?«Жомини да Жомини!..»А об водке ни полслова!..Но не бойтесь – гусары нашего времени не осердятся на Давыдова и останутся им довольны так же, как и гусары старого времени; правда, нашелся тогда один филистер, который, не догадавшись, что в стихах Давыдова новые гусары похвалены не меньше старых, обиделся один за всех и пропел Давыдову резонерскую рацею, из которой мы помним несколько стихов:
Вот и мы, друзья младые,От сатиры не ушли:Наши деды дорогиеТьму пороков в нас нашли.Виноваты: не умеемИз лохани пить ковшом,И таланта не имеемУслаждать себя вином —и прочая, – все такими же плохими стихами.
Муза Давыдова по превосходству военная. Нашему воину-поэту все предметы представлялись сквозь призму военного быта.
Я люблю кровавый бой!Я рожден для службы царской!. . . . . . . .За тебя на черта рад,Наша матушка Россия! —восклицает Давыдов, – и вся жизнь его была оправданием этих слов. Давыдову не было нужды божиться и клясться, что он патриот – ему можно было поверить и на слово. Это, повторяем, отразилось и в его поэзии: стихотворения его, несмотря на ограниченность их числа, разнообразны, но все носят на себе отпечаток взгляда на вещи с одной точки, и потому-то особенно дороги они. В Давыдове русская военная служба нашла себе достойного поэта, и он, как увидим ниже, доказал, что в ней есть жизнь и поэзия, и возвысил ее до поэтического апофеоза. Его стихотворения даже являлись и на свет по-военному: были писаны на привалах, на дневках, между двух дежурств, между двух сражений, между двух войн; «это (прибавляет «Очерк») пробные почерки пера, чинимого для писания рапортов начальникам, приказаний подкомандующим». «Некоторые стихотворения (сказано в «Очерке»), исторгнутые им из покрытых уже прахом или изорванных журналов, а другие, переходя из рук в руки писцов, более или менее грамотных, изменились до того, что и самим автором едва были узнаны. Не говорим уже о тех, которые, прославляя удалую жизнь, не могли тогда и не могут теперь показаться на инспекторский суд ценсурного комитета».
Давыдов сам отказывается от звания присяжного поэта:
Я не поэт – я партизан, казак,Я иногда бывал на Пинде, но наскокомИ беззаботно, кое-какРаскидывал перед Кастальским токомМой независимый бивак.Нет! не наезднику присталоПеть, в креслах развалясь, лень, негу и покой…Пусть грянет Русь военною грозой —Я в этой песне запевало.Эта же мысль высказана Давыдовым и в следующем стихотворении, которое замечательно, как дополнительная черта к поэтической физиономии его творца:
На вьюке, в тороках цевницу я таскаю;Она и под локтем, она под головой;Меж конских ног позабываю,В пыли, на влаге дождевой…Так мне ли ударять в разлаженные струныИ петь любовь, луну, кусты душистых роз?Пусть загремят войны перуны —Я в этой песне виртуоз!Но, несмотря на то, Давыдов был истинным виртуозом и в другой песне – в песне любви; эта песня у него полна чувства и разнообразия, но она везде песня солдата.
Напрасно думаете вы,Чтобы гусар, питомец славы,Любил лишь только бой кровавый!И был отступником любви.Амур не вечно пастушкомВ свирель без умолку играет:Он часто, скучив посошком,С гусарской саблею гуляет;Он часто храбрости огоньЛюбовным пламенем питает —И тем милей бывает он!Он часто с грозным барабаномМешает звук любовных слов.Он так и нам под доломаномВселяет зверство и любовь.В нас сердце не всегда желаетУслышать стон, увидеть бой, —Ах, часто и гусар вздыхает,И в кивере его веснойГолубка гнездышко свивает…Давыдовская песня любви принимает разные тоны: то она шаловлива, как в его шутливо грациозной анакреонтической оде «Мудрость»; то солдатски откровенна и грубо насмешлива, когда мстит за отказ, как в этом стихотворении:
Неужто думаете вы,Что я слезами обливаюсь,Как бешеный кричу: увы!И от измены изменяюсь?Я тот же атеист в любви,Как был и буду, уверяю,И чем рвать волосы свои,Я – ваши к вам же отсылаю.А чтоб впоследствии не бытьПеред наследником в ответе,Все ваши клятвы: век любитьЕму послал по эстафете.Простите! право, виноват!Но если б знали, как я радМоей отставке благодатной!Теперь покойно ночи сплю,Спокойно ем, спокойно пью,И посреди собратьи ратнойВновь славу и вино пою,Чем чахнуть от любви унылой.Ах! что здоровей может быть,Как подписать отставку милой,Или отставку получить!Но наш храбрый гусар не всегда бывает так храбр в любви: отъезжая с товарищем в армию, он говорит ему:
…О тебе любовь горюет…Счастливец! о тебе – я видел сам – тоской,Заныли… влажный взор стремился за тобой;А обо мне хотя б вздохнули,Хотя б в окошечко взглянули,Как я на тройке проскакал;Когда, забыв покой и негу,В курьерску завалясь телегу,Гусарские усы слезами обливал.Страсть есть преобладающее чувство в песнях любви Давыдова; но как благородна эта страсть, какой поэзии и грации исполнена она в этих гармонических стихах: