Сочинения в стихах и прозе Дениса Давыдова
Шрифт:
Или, например, какою поэтическою, какою человеческою страстью дышит это стихотворение, столь полное тихого, трепетного блаженства любви:
В былые времена она меня любилаИ тайно обо мне подругам говорила,Смущенная и очи спустя,Как перед матерью виновное дитя.Ей нравился мой стих, порывистый, несвязный,Стих безыскусственный, но жгучий и живой,И чувств расстроенных язык разнообразный,И упоенный взгляд любовью и тоской.Она внимала мне, она ко мне ласкалась,Унылая и думою полна,Иль ободренная, как ангел, улыбаласьНадеждам и мечтам обманчивого сна.И долго взор ее из-под ресниц стыдливыхБежал струей любви – и мягко упадалМне на душу – и на устах пылалГотовый поцелуй для уст нетерпеливых…. . . . . . . . . .. . . . . . . . . .Боже мой, какой гармонический стих, какие грациозно-пластические образы! Это стихотворение отзывается художественною отделкою.
Другая страсть кипит и пышет в страстно-шутливом стихотворении «Поэтическая женщина»:
Что она? – Порыв, смятенье,И холодность, и восторг,И отпор, и увлеченье,Смех и слезы, черт и…Пыл полуденного лета,Урагана красота,Исступленного поэтаБеспокойная мечта.С нею дружба – упоенье!Но спаси, создатель, с нейОт любовного сношеньяИ таинственных вещей.Огненна, славолюбива,Я ручаюсь, что онаНеотвязчива, ревнива,Как законная жена.Есть люди, для которых дальше буквы ничего не видно, – и они никак не в состоянии понять, что душа одного и того же человека была так широка и глубока, что могла вмещать в себе элементы разнородные и часто, по-видимому, противоположные друг другу. Сколько есть людей на белом свете, которые, прочитав «Поэтическую женщину», вполне останутся убеждены, что для Давыдова не существовало другой поэтической женщины, что чужды ему были возвышенные чувства одухотворенной любви! И в самом деле, сам Давыдов с такой достолюбезною наивностию сознается в этом, – в стихотворении, означенном литерами «С. А. К-ной»:
Вы личиком пафосский бог,Вы молоды и стройны, как Аглая:Но я гусар… я б вас любить не мог.Простите: для меня вы слишком неземная!К вам светской страстью, как к другой,Гореть грешно! – С восторженной душойМы вам, как божеству, несем кадил куренье,Обеты чистые, и гимны, и моленье!Но именно это-то откровенное признание и доказывает, что для Давыдова существовало отрицаемое им в себе; что глубокая натура его понимала все, – даже и то, что не было ее преобладающею потребностию. Ограниченность состоит в неразумении, в непонимании, и некоторыми принимается заодно с моральностью; а всеобъемлемость и многосторонность почитаются заодно с безнравственностию, и потому Шекспир, Гете, Пушкин в глазах этих некоторых – безнравственные поэты, у которых только одна внешняя художественность, без любви. Хотя Давыдов и не принадлежит к всеобъемлющим поэтам, каковы Шекспир, Гете и Пушкин, но тем не менее и ему многое человеческое было доступно, а в числе этого многого – и то чувство, которым обязаны мы красоте и грации в образе женщины. Страстный по натуре, он иногда возвышался до чистейшей идеальности в своих поэтических видениях:
Я был, я видел божество;Я пел ей песнь с восторгом новым;И осенил венком лавровымЕе высокое чело.Я, как младенец, трепеталУ ног ее в уничиженьиИ омрачать богослуженьеПреступной мыслью не дерзал.Ах! Мне ль божественной к стопамНесть обольщения искусство?Я весь был гимн, я весь был чувство,Я весь был чистый фимиам!Эти куплеты взяты нами из прекрасного стихотворения «Душенька»; но вот окончание другого, еще лучшего, стихотворения «Речка», которое подтверждает нашу мысль:
Явлюсь, весь в думу превращенный,На берега твоих зыбей,В обитель девы незабвенной,И тихо, странник потаенный,Невидимым проникну к ней.И, неподвластный злым укорам,Я облеку ее собой.Упьюсь ее стыдливым взором,И вдохновенным разговором,И гармонической красой.Ее – чья прелесть – увлеченье,Светла, небесна и чиста,Как чувство ангела в моленьи,Как непорочно сновиденье,Как юной грации мечта!Но особенную ценность должны иметь те стихотворения Давыдова, которых предмет – любовь и в которых личность его является такою рыцарскою, а его знание воина приобретает чрез то столько благородной, возвышенной поэзии. Эти пьесы тем драгоценнее, что они единственны в нашей литературе и не имеют себе ни образцов, ни подражаний. Почти все они (впрочем, их очень немного) отличаются гармоническими стихами, между которыми иные могут назваться пластически-прекрасными; таковы, например, эти:
А я?.. мой жребий пасть в боях,Мечом победы пораженным,И может быть, врагом влеченный на поляхЧертить кремнистый путь челом окровавленным!Или:
О Лиза! сколько раз на миртовых полях,Среди грозы боев, я, презирая страх,С воспламененною душою,Тебя, как славу, призывал,И в пыл сраженья мчалКрылатые полки железною стеною…Кто понуждал меня, скажи,От жизни радостной на жадну смерть стремиться?Одно, одно мечтание души,Что славы луч моей на милой отразится;Что, может быть, венок, приобретенный мнойВ боях мечом нетерпеливым,Покроет лавром горделивымЧела стыдливое подруги молодой!Эти прекрасные стихи из известной пьесы, которая так грациозно начинается:
Нет! полно пробегать, с улыбкою любви,Перстами легкими цевницу золотую!Пускай другой поет и радости свои,И жизни счастливой подругу молодую —Такова же пьеса, которая начинается стихами:Возьмите меч – я недостоин брани!Сорвите лавр с чела – он страстью помрачен!О боги Пафоса! окуйте мощны дланиИ робким пленником в постыдный риньте плен!и которой окончание дышит такою роскошью чувств и поэтических красок:
Ах! пусть бог Фракии мне громом угрожаетИ, потрясая лавр, манит еще к боям —Воспитанник побед прах ног ее лобзаетИ говорит «прости» торжественным венкам…Но кто сей юноша блаженный,Который будет пить дыханье воспаленноНа тающих устах,Познает мленье чувств в потупленных очахИ на груди ее воздремлет утомленный?В ныне вышедшем издании стихотворений Давыдова помещена и его большая пьеса «Договоры», написанная им еще в 1806 или 1807 годах. Долго о ней не было никакого слуха, как вдруг недавно была она перепечатана в одном журнале, с таким объяснением от автора, что ее прежде не понимали, считая за сентиментальное стихотворение, тогда как она – сатира. Мы на этот раз не согласны с автором – да простит нам тень его! Мы думаем просто, что молодой и удалый гусар поддался на минуту духу сентиментальности, царствовавшей тогда в русской литературе, и не имел смелости, в зрелые лета, сознаться в этом самому себе, забыв, что быль молодцу не укора. В этой пьесе, явно выходящей из сферы таланта Давыдова, мало хорошего; но вот лучшее: