Чтение онлайн

Я покажу, что не бывает речи без ответа, даже если на нее отвечают только молчанием, при условии, что у нее есть аудитор: в этом суть ее функции в анализе.

Но если психоаналитик не осознает, что именно так работает функция речи, он просто сильнее ощутит ее привлекательность, и если первое, что даст о себе знать, - это пустота, то именно внутри себя он будет ее ощущать, и именно за пределами речи он будет искать реальность, чтобы заполнить эту пустоту.

Таким образом, он приходит к анализу поведения субъекта, чтобы найти в нем то, что субъект не говорит. Но для того, чтобы получить подтверждение того, что он нашел, он должен, тем не менее, говорить об этом. Тогда он снова прибегает к речи, но теперь эта речь становится подозрительной, поскольку отвечает лишь на неудачу своего молчания, на факт эха, воспринимаемого из собственного небытия.

Но что, собственно, представлял собой этот призыв субъекта, выходящий за пределы пустоты его речи? Это был призыв к самому принципу истины, через который будут колебаться другие призывы, проистекающие из более скромных потребностей. Но прежде всего это был призыв пустоты, в двусмысленном зазоре попытки соблазнить другого средствами, на которые субъект покорно полагается, и которым он посвящает монументальную конструкцию своего нарциссизма.

"Вот он, самоанализ!" - восклицает prud'homme, который слишком хорошо знает его опасность. Он, конечно, не последний, признает он,вкусивший его прелести, если и исчерпал его выгоду. Жаль, что у него нет больше времени, чтобы потратить его впустую. Ведь вы бы услышали от него несколько прекрасных глубоких слов, если бы он оказался на вашем диване.

Странно, что аналитик, для которого подобный человек - одна из первых встреч в его опыте, все еще учитывает интроспекцию в психоанализе. Ведь с момента заключения пари все те прекрасные вещи, о которых человек думал, что у него есть в запасе, исчезают из поля зрения. Если он все же заключит пари, они окажутся малозначительными, но другие предстанут перед нашим другом достаточно неожиданно, чтобы показаться ему смешными и заставить его замолчать на некоторое время. Общий жребий.

Затем он постигает разницу между миражом монолога, чьи услужливые фантазии когда-то оживляли его излияния, и принудительным трудом этого дискурса без выхода, которому психолог (не без юмора) и терапевт (не без хитрости) дали название "свободная ассоциация".

Ведь свободная ассоциация действительно является трудом - настолько, что некоторые заходят настолько далеко, что говорят, что она требует ученичества, вплоть до того, что видят в таком ученичестве ее истинную формирующую ценность. Но если рассматривать ее таким образом, то что же она формирует, кроме квалифицированного ремесленника?

Ну и что же с этим трудом? Давайте рассмотрим его условия и плоды в надежде пролить свет на его цель и пользу.

Точность немецкого слова durcharbeiten - эквивалент английского "прорабатывать" - была признана вскользь. Это было отчаянием французских переводчиков, несмотря на то, что бессмертные слова мастера французского стиля предлагали им упражнение в исчерпании каждой капли смысла: «Cent fois sur le metier, remettez» - но как здесь может продвигаться работа (l'ouvrage)?

Теория напоминает нам о триаде: фрустрация, агрессивность, регрессия. Это объяснение настолько очевидно, что мы вполне можем избавиться от необходимости его понимать. Интуиция подсказывает, но мы должны с еще большим подозрением относиться к самоочевидному, которое превратилось в идею. интеллектуализировать (чье уничижительное принятие делает заслугой эту неспособность) историю языка как клеймо нашей тупости в отношении предмета.

Может быть, лучше спросить, откуда берется фрустрация субъекта? Происходит ли оно от молчания аналитика? Ответ на пустую речь субъекта, даже - или особенно - одобрительный, часто показывает своими эффектами, что он гораздо более фрустрирующий, чем молчание. Не является ли это скорее вопросом фрустрации, присущей самому дискурсу субъекта? Не вовлекается ли субъект в постоянно растущее отчуждение того своего бытия, относительно которого - благодаря искренним портретам, оставляющим его идею не менее бессвязной, исправлениям, не преуспевающим в освобождении его сущности, устоев и защит, не позволяющих его статуе поколебаться, нарциссических объятий, которые становятся как бы воздушным дуновением, оживляющим ее, - в конце концов он признает, что это существо никогда не было ничем иным, как его конструкцией в воображении, и что эта конструкция разочаровывает все его уверенности? Ибо в этом труде, который он берется реконструировать для другого, он вновь обнаруживает фундаментальное отчуждение, которое заставило его конструировать его как другого, и которое всегда обрекало его на то, чтобы быть отнятым у него другим.

Это эго, силу которого наши теоретики теперь определяют по его способности переносить фрустрацию, есть фрустрация по своей сути. Не фрустрация желания субъекта, а фрустрация объектом, в котором его желание отчуждено и который чем больше разрабатывается, тем глубже становится для субъекта отчуждение от его jouissance. Фрустрация, таким образом, на втором уровне, и такая, что даже если бы субъект вновь ввел ее форму в свой дискурс, вплоть до воссоздания пассионарного образа, через который субъект делает себя объектом, показывая себя перед зеркалом, он не мог бы быть удовлетворен этим, поскольку даже если бы он достиг своего совершенного подобия в этом образе, это все равно был бы jouissance другого, который он вызвал бы, чтобы быть признанным в нем. Вот почему на это рассуждение невозможно дать адекватный ответ, поскольку субъект будет считать пренебрежением все, что будет сказано о его заблуждении.

Агрессивность, испытываемая субъектом в этот момент, не имеет ничего общего с животной агрессивностью фрустрированного желания. Это предположение, которое, кажется, удовлетворяет большинство людей, на самом деле скрывает другое, менее приятное для каждого из нас: агрессивность раба, чьей реакцией на фрустрацию его труда является желание смерти.

Поэтому легко представить себе, как эта агрессивность может отреагировать на любое вмешательство, которое, осуждая воображаемые намерения дискурса, демонтирует объект, сконструированный субъектом для их удовлетворения. Это, по сути, то, что называется анализом сопротивлений, опасный аспект которого сразу же становится очевидным. На это указывает уже существование простодушного аналитика, который никогда не видел ничего, кроме агрессивного означивания фантазий своих субъектов.

Такой человек, который, не колеблясь, ратует за "каузалистский" анализ, направленный на преобразование субъекта в его настоящем путем научного объяснения его прошлого, самой интонацией выдает беспокойство, от которого он хочет себя избавить, - беспокойство от мысли, что свобода его пациента может зависеть от его собственного вмешательства. Может ли быть, что метод, к которому он прибегает, в тот или иной момент окажется полезным для пациента, это имеет не большее значение, чем стимулирующая приятность, и я не стану больше задерживать вас.

Давайте скорее сосредоточимся на этом hic et nunc, которым, по мнению некоторых аналитиков, мы должны ограничить работу с анализом. Это действительно может быть полезно, если воображаемое намерение, которое аналитик раскрывает в нем, не отделяется им от символического отношения, в котором оно выражено. В нем не должно быть ничего, что касалось бы эго субъекта и не могло бы быть воспринято им заново в форме "я", то есть от первого лица.

"Я был этим только для того, чтобы стать тем, кем я могу быть": если бы это не было постоянной кульминацией принятия субъектом своих собственных миражей, в каком смысле это было бы прогрессом?

С этого момента аналитик не может без опаски отследить субъекта до интимности его жестов или даже до его статичного состояния, разве что реинтегрировав их как безмолвные части в его нарциссический дискурс - и это очень чутко подмечают даже молодые практики.

Опасность здесь заключается не в негативной реакции субъекта, а в том, что он может оказаться в объективации - не менее воображаемой, чем прежде - своего статичного состояния или "статуи", в обновленном статусе отчуждения.

Напротив, искусство аналитика должно заключаться в том, чтобы приостановитьуверенность субъекта до тех пор, пока не исчезнут его последние миражи. И именно в дискурсе должен отмечаться прогресс в их разрешении.

В самом деле, каким бы пустым ни казался этот дискурс, он таков, только если принимать его за чистую монету: именно это оправдывает замечание Малларме, в котором он сравнивает обычное использование языка с разменом монеты, на аверсе и реверсе которой уже нет никаких, кроме стертых, фигур, и которую люди передают из рук в руки "в молчании". Этой метафоры достаточно, чтобы напомнить нам, что речь, даже будучи почти полностью изношенной, сохраняет свою ценность как тессера.

Даже если он ничего не сообщает, дискурс представляет существование коммуникации; даже если он отрицает доказательства, он утверждает, что речь представляет собой истину; даже если он направлен на обман, дискурс спекулирует на вере в свидетельство.