Чтение онлайн

Этот памятник наивности, в любом случае достаточно распространенный в подобных вопросах, не стоил бы такого внимания, если бы не был достижением психоаналитика, точнее, того, кто, по воле случая, представляет все, что порождено определенной тенденцией в психоанализе - во имя теории эго или техники анализа защит, - все, то есть наиболее противоречащее фрейдистскому опыту. Таким образом, связность обоснованной концепции языка вместе с поддержанием этой концепции раскрывается a contrario. Ведь открытие Фрейда заключалось в том, что в природе человека есть поле последствий его отношений с символическим порядком и прослеживания их значения вплоть до самых радикальных агентств символизации в бытии. Игнорировать этот символический порядок - значит обречь открытие на забвение, а опыт - на гибель.

И я утверждаю - утверждение, которое не может быть оторвано от серьезного намерения моих настоящих замечаний, - что мне кажется более предпочтительным, чтобы енот, о котором я упоминал, сидел в кресле, где, по словам нашего автора, робость Фрейда ограничила аналитика, усадив его за кушетку, чем "ученый", рассуждающий о языке и речи так, как он.

Ведь енот, по крайней мере, благодаря Жаку Преверу ("une pierre, deux maisons, trois ruines, quatre fossoyeurs, un jardin, desfleurs, un ratonlaveur") ,раз и навсегда вошел в поэтический бестиарий и участвует в качестве такового, по своей сути, в высокой функции символа. Но то похожее на нас существо, которое исповедует, как и он, систематическоепознание этой функции, изгоняет себя из всего, что может быть вызвано к существованию с ее помощью. Таким образом, вопрос о месте, которое следует отвести нашему другу в классификации природы, показался бы мне просто неуместным гуманизмом, если бы его дискурс, скрещенный с техникой речи, хранителями которой мы являемся, не был на самом деле слишком плодотворным, даже порождая внутри себя бесплодные чудовища. Поэтому, поскольку он также гордится тем, что выдерживает упреки в антропоморфизме, я бы использовал именно этот последний термин, говоря, что он делает свое собственное существо мерой всех вещей.

Вернемся к нашему символическому объекту, который сам по себе чрезвычайно последователен в своей материи, даже если он потерял вес своего использования, но чей невесомый смысл будет производить смещения определенного веса. Так можно ли здесь найти закон и язык? Возможно, пока нет.

Ведь даже если бы среди морских ласточек появился какой-нибудь каид колонии, который, заглатывая символическую рыбу перед зияющими клювами остальных, положил бы начало эксплуатации ласточки ласточкой - фантазия, которую я когда-то с удовольствием развивал, - этого было бы недостаточно, чтобы воспроизвести среди них ту сказочную историю, образ нашей собственной, крылатая эпопея которой держала нас в плену на Пингвиньем острове Анатоля Франса; И для создания "гирундинизированной" вселенной нужно было бы еще что-то.

Это нечто завершает символ, делая из него язык. Для того чтобы символический объект, освобожденный от своего употребления, стал словом, освобожденным от hic et nunc, различие заключается не в его материальном качестве звука, а в его мимолетном бытии, в котором символ обретает постоянство понятия.

Через слово - уже присутствие, состоящее из отсутствия, - само отсутствие дает себе имя в тот момент зарождения, вечное воссоздание которого гений Фрейда обнаружил в игре ребенка. И из этой пары звуков, модулированных присутствием и отсутствием, - соединения, которое также должно представлять собой прочерчивание на песке одиночной и ломаной линии китайской мантики ква, - рождается мир значений определенного языка, в котором будет устроен мир вещей.

Через то, что становится воплощенным, только будучи следом небытия, и чья поддержка впоследствии не может быть нарушена, понятие, сохраняя длительность того, что проходит мимо, порождает вещь.

Ведь еще недостаточно сказать, что понятие есть сама вещь, как это может продемонстрировать любой ребенок в борьбе с педантом. Именно мир слов создает мир вещей - вещей, изначально запутанных в hic et nunc всего сущего в процессе становления, - придавая конкретное бытие их сущности, а повсеместность - тому, что всегда было:47

Человек говорит, но только потому, что символ сделал его человеком. Даже если в самом деле избыток даров приветствует чужака, представившегося группе, жизнь естественных групп, составляющих сообщество, подчинена правилам брачного союза, регулирующим обмен женщинами, и обмену дарами, определяемыми браком: как гласит пословица Сиронги, родственник по браку - это бедро слона. Брачные узы регулируются порядком предпочтения, закон которого, касающийся имен родства, подобно языку, императивен для группы в своих формах, но бессознателен в своей структуре. В этой структуре, гармония или конфликт которой регулируют ограниченный или обобщенный обмен, выявляемый в ней социальным антропологом, изумленный теоретик находит всю логику комбинаций: таким образом, законы числа - то есть законы самого изысканного из всех символов - оказываются имманентными изначальному символизму. По крайней мере, именно богатство форм, в которых развиваются так называемые элементарные структуры родства, позволяет прочесть эти законы в первоначальном символизме. И это позволяет предположить, что, возможно, только наше бессознательное понимание их неизменности позволяет нам верить в свободу выбора в так называемых сложных структурах брачных уз, по закону которых мы живем. Если статистика уже позволила нам увидеть, что эта свобода не реализуется случайным образом, то это потому, что субъективная логика ориентирует эту свободу в ее последствиях.

Именно здесь Эдипов комплекс - в той мере, в какой мы продолжаем признавать его охватывающим своим значением все поле нашего опыта, - можно сказать, в этой связи, обозначает пределы, которые наша дисциплина отводит субъективности: а именно, что субъект может знать о своем бессознательном участии в движении сложных структур брачных уз, проверяя символические эффекты в своеминдивидуальном существовании касательного движения к инцесту, проявляющегося с момента возникновения универсального сообщества

Таким образом, первобытный закон - это тот, который, регулируя брачные узы, накладывает царство культуры на природу, оставленную на произвол закона спаривания. Запрет на инцест - лишь его субъективный стержень, проявляющийся в современной тенденции сводить к матери и сестре объекты, запрещенные для выбора субъекта, хотя полная свобода действий за их пределами еще не полностью открыта.

Этот закон, таким образом, раскрывается достаточно ясно, как тождественный порядку языка. Ибо без номинаций родства никакая власть не способна установить порядок предпочтений и табу, которые связывают и переплетают нить родословной через последующие поколения. И именно путаница поколений, как в Библии, так и во всех традиционных законах, обвиняется как мерзость Слова (verbe) и опустошение грешника.

Мы знаем, к каким разрушениям может привести фальсификация родства, вплоть до диссоциации личности субъекта, когда для поддержания лжи используется принуждение его окружения. Они могут быть не меньшими, если в результате того, что мужчина женился на матери женщины, от которой у него родился сын, этот сын будет иметь в качестве брата ребенка, который является братом его матери. Но если впоследствии он будет усыновлен - и этот случай не выдуман - симпатизирующей ему парой, состоящей из дочери от предыдущего брака отца и ее мужа, он снова окажется сводным братом своей приемной матери, и можно представить, с какими сложными чувствами он будет ожидать рождения ребенка, который в этой повторяющейся ситуации будет одновременно и братом, и племянником.

На самом деле, простое "отставание во времени" (decalage) в ряду поколений, которое производит поздний ребенок от второго брака, в котором молодая мать оказывается современницей старшего брата, может привести к подобным последствиям, как мы знаем, в случае с самим Фрейдом.

Эта же функция символической идентификации, благодаря которой первобытный человек верит, что он реинкарнирует предка с тем же именем - и которая даже определяет попеременное повторение символов у современного человека - поэтому вводит у субъектов, подверженных этим диссонансам в отцовском отношении, диссоциацию Эдипова отношения, в которой следует видеть постоянный источник его патогенных эффектов. Даже когда в действительности она представлена одним человеком, отцовская функция концентрирует в себе как воображаемые, так и реальные отношения, всегда более или менее неадекватные символическому отношению, которое, по сути, ее составляет.

Именно в имени отца мы должны признать поддержку символической функции, которая с самого начала истории отождествляла его личность с фигурой закона. Эта концепция позволяет нам при анализе случая четко отличать бессознательные эффекты этой функции от нарциссических отношений или даже от реальных отношений, которые субъект поддерживает с образом и действием человека, который его воплощает; из этого вытекает способ понимания, который будет иметь тенденцию оказывать влияние на сам способ вмешательства аналитика. Практика подтвердила его плодотворность как для меня, так и для студентов, которых я познакомил с этим методом. И, как при наблюдении за анализом, так и при комментировании демонстрируемых случаев, у меня часто была возможность подчеркнуть вредную путаницу, возникающую из-за его игнорирования.