Чтение онлайн

Гипнотическое воспоминание, несомненно, является воспроизведением прошлого, но это прежде всего речевое представление - и как таковое оно подразумевает всевозможные присутствия. Оно находится в таком же отношении к бодрствующему воспоминанию, которое в анализе любопытно называют "материальным", как драма, в которой перед собравшимися гражданами разыгрываются первоначальные мифы городского государства, находится в таком же отношении к истории, которая вполне может состоять из материалов, но в которой нация сегодня учится читать символы судьбы, находящейся на марше. Если говорить хайдеггерианским языком, можно сказать, что оба типа воспоминаний представляют субъекта как gewesend - то есть как того, кто таким образом был. Но во внутреннем единстве этой темпорализации существующее знаменует собой схождение имевших место. Иными словами, если предположить, что с какого-то из этих моментов бытия произошли другие встречи, то из него возникнет другой экзистент, который заставит его быть совсем другим.

Двусмысленность истерического откровения о прошлом объясняется не столько колебаниями его содержания между воображаемым и реальным, поскольку оно находится и в том, и в другом. И не потому, что оно состоит из лжи. Причина в том, что оно представляет нам рождение истины в речи и тем самым сталкивает нас с реальностью того, что не является ни истинным, ни ложным. Во всяком случае, это самый тревожный аспект проблемы.

Ибо именно нынешняя речь свидетельствует об истинности этого откровения в нынешней реальности и обосновывает его во имя этой реальности. Но в этой реальности только речь свидетельствует о той части сил прошлого, которая была отброшена на каждом перекрестке, где событие делало свой выбор.

Вот почему условие непрерывности анамнеза, которым Фрейд измеряет полноту излечения, не имеет ничего общего с бергсоновским мифом о восстановлении длительности, в котором аутентичность каждого мгновения была бы разрушена, если бы оно не суммировало модуляции всех предшествующих. Дело в том, что для Фрейда речь идет не о биологической памяти, не о ее интуиционистской мистификации, не о парамнезисе симптома, а о воспоминании, то есть об истории, уравновешивающей весы, на которых предположения о прошлом уравновешиваются обещаниями будущего, на единственной ножевой грани или точке опоры хронологической определенности. Я мог бы быть категоричен: в психоаналитическом анамнезе речь идет не о реальности, а об истине, поскольку эффект полной речи состоит в том, чтобы упорядочить прошлые случайности, придав им смысл грядущих необходимостей, таких, которые конституируются той малой свободой, посредством которой субъект делает их настоящими.

Меандры исследования, проведенного Фрейдом в случае с Человеком-волком, подтверждают эти высказывания, извлекая из них весь их смысл.

Фрейд требует полной объективации доказательства, пока речь идет о датировке первичной сцены, но он не более чем предполагает все ресубъективации события, которые кажутся ему необходимыми для объяснения его последствий в каждой поворотной точке, где субъект реструктурирует себя - то есть столько реструктуризаций события, сколько происходит, как он выражается, nachtraglich, в более позднее время. Более того, с дерзостью, граничащей с безрассудством, он утверждает, что считает правомерным при анализе процессов исключить временные интервалы, в которых событие остается латентным в субъекте. Иными словами, он отменяет время понимания в пользу моментов завершения, которые "ускоряют медитацию субъекта в направлении решения вопроса о значении, которое следует придать исходному событию".

Отметим, что время понимания и момент заключения - это функции, которые я определил в чисто логической теореме и которые знакомы моим студентам как чрезвычайно благоприятные для диалектического анализа, с помощью которого мы направляем их шаги в процессе психоанализа.

Разумеется, именно это принятие субъектом своей истории, в той мере, в какой она представлена речью, обращенной к другому, является основанием для нового метода, который Фрейд назвал психоанализом, не в 1904 году - как учил до недавнего времени один авторитет, который, сбросив наконец плащ благоразумного молчания, в тот день, как оказалось, не знал о Фрейде ничего, кроме названий его работ, - а в 1895 году.

Анализируя значение его метода, я не отрицаю, как это делал сам Фрейд, психофизиологическую прерывистость, проявляющуюся в состояниях, в которых возникает истерический симптом, и не отрицаю, что этот симптом можно лечить методами - гипнозом или даже наркозом, - воспроизводящими прерывистость этих состояний. Я просто отвергаю любую зависимость от этих состояний - и так же сознательно, как Фрейд запретил себе прибегать к ним после определенного времени, - будь то для объяснения симптома или для его лечения.

Ведь если оригинальность аналитического метода зависит от средств, откоторых ондолжен отказаться, то это потому, что средства, которые он оставляет за собой, достаточны для того, чтобы составить область, границы которой определяют относительность его операций

Его средства - речь, поскольку речь придает смысл функциям индивида; его область - конкретный дискурс, поскольку это поле трансиндивидуальной реальности субъекта; его операции - история, поскольку история представляет собой возникновение истины в реальном.

Начнем с того, что, приступая к анализу, субъект принимает позицию, более конституирующую саму по себе, чем все обязанности, которыми он позволяет себя в той или иной степени увлечь: позицию интерлокации, и я не вижу возражений в том, что это замечание может оставить слушателя в недоумении. Ибо я воспользуюсь этой возможностью, чтобы подчеркнуть, что аллокация субъекта предполагает аллокатора - другими словами, что локутор конституируется в ней как интерсубъективность.

Во-вторых, именно на основе этой интерлокации, в той мере, в какой она включает ответ собеседника, становится понятным смысл того, на чем Фрейд настаивает как на восстановлении непрерывности мотиваций субъекта. Операциональное рассмотрение этой цели показывает нам, что она может быть достигнута только в интерсубъективной непрерывности дискурса, в котором конституируется история субъекта.

Таким образом, субъект может ватицинировать свою историю под воздействием того или иного наркотика, анестезирующего сознание и получившего в наши дни название "сыворотки правды", - невольный contresens, раскрывающий всю иронию, присущую языку. Но именно потому, что она приходит к нему в отчужденной форме, даже ретрансляция его собственного записанного дискурса, будь то из уст его собственного врача, не может оказать того же эффекта, что психоаналитическая интерлокация.

Поэтому именно с позиции третьего термина фрейдистское открытие бессознательного становится понятным в плане своего истинного основания. Это открытие может быть просто сформулировано в следующих терминах:

Бессознательное - это та часть конкретного дискурса, в той мере, в какой она трансиндивидуальна, которая не находится в распоряжении субъекта при восстановлении непрерывности его сознательного дискурса.

Это избавляет от парадокса, который представляет собой концепциябессознательного, если она связана с индивидуальной реальностью. Ибо сводить это понятие к бессознательным тенденциям - значит разрешать парадокс, лишь игнорируя опыт, который ясно показывает, что бессознательное участвует в функциях идеи и даже мысли - на чем явно настаивал Фрейд, когда, не в силах избежать соединения противоположных терминов в термине "бессознательная мысль", он наделил его сакраментальным призывом:sit venia verbo. В любом случае мы подчиняемся ему, перекладывая вину, в сущности, на verbum, но на тот verbum, который реализуется в дискурсе, переходящем из уст в уста - как спрятанный предмет в "охоте за тапочками", - чтобы придать действию субъекта, получающего его сообщение, смысл, который делает это действие актом его истории и наделяет его истиной.

Поэтому возражение, выдвигаемое против понятия бессознательной мысли как противоречия в терминах психологии, неадекватно обоснованной в своей логике, рушится при столкновении с самим различием психоаналитической области, в той мере, в какой эта область раскрывает реальность дискурса в его автономии. И "eppur si muove!" психоаналитика имеет тот же эффект, что и у Галилея; эффект не фактического опыта, а экспериментального мышления.

Бессознательное - это та глава моей истории, которая отмечена пробелом или занята ложью: это глава, подвергнутая цензуре. Но истина может быть открыта заново; обычно она уже записана в другом месте. А именно: