Чтение онлайн

Милостию Божию, Глава епископов Нового Рима и вселенски Патриарх, мы проникнуты заботою поучать вас истиной, особенно зная, что ваша страна охраняема Высшею Благостию и была союзницею вселенской католической церкви, за исключением того только, что вы определили противным Богу и истине четвертый Собор, постановивши низвергнуть Hecтория и уничтожить мерзкое его исповедание. Но кто в сущности не поймет, что непринимающие Халкидонского Собора — безумцы и сообщники поносителей Господа Нашего [262] и Спасителя, надругавшихся над Тем, Который изгонял бесов, ибо нет разницы между вождями бесов и между хулителями Того, Который изгонял бесов из людей. Или так как Нестория вместе с его последователями проклял и отлучил этот Святой Халкидонский Собор, может быть кто–либо будет отрицать, что Несторий был слугою сатаны, возбудившим вражду против Святого Собора, собравшегося в Ефесе, и увлекшим за собою некоторых из участников этого Собора! Как решаетесь поносить и злословить четвертый Собор, когда он присоединился к третьему? Впрочем, так как мы вполне уверены, что у вас имеется богопознание, охраняемое высшими силами, и соплеменники ваши — народ Божий и выше неподобающих мыслей, доводы же [в объяснение] сказанного нами [по спорному вопросу] получились письменно от вас неуважительные, то все ложные мысли, присущие вам, исчезнут после того, как вы отречетесь от своего мнения [о Халкидонском Соборе], и этот четвертый Собор будет вами прославляем, признанный наравне с тремя [предшествовавшими]. Первый Рим так чтит четвертый Собор, как мы три Собора, бывшие до него. Равным образом, с уважешением принимает его великий престол в Александрии и великий престол в Иерусалиме, и не спорят об этом Святом Соборе следовавшие за ним, т. е. четвертым, Соборы пятый, шестой и седьмой. Так кто же может сопротивляться вере, разошедшейся и распространившейся во все концы Mиpa, о которой так говорит Господь: «Врата адовы не одолеют ее». Следовательно, не подобает слушаться пустых слов тех, которые именем только отличаются от Антихриста и, отстраняя от учения Святого Духа и знамений, данных (Им), напояют [263] [слушателей] смертельным ядом, растлевающим души, или как еще говорится, почитают Господа Нашего Иисуса Христа, Бога и Человека, немощью своего ума, т. е. после того, как видели в Нем Божественное и человеческое естество, говорят об одном естестве. Кто утверждает так, то отрицает всякое естество, ибо, если он признает простым то естество, которое он утверждает, то отрицает другое. Если же он признает, что в Нем смешение двух простых естеств, то, значит, ни одно естество не осталось при своем свойстве, и каждое из них уничтожилось. И как они [понимают]? Будут ли утверждать, что это смешанное [естество] — различно с естеством Отца и Святого Духа, или наоборот. Если скажут, что не различно, богохульство их да падет на их голову за то, что [в таком случае] естество Отца признается смешанным. Если же скажут, что различно, значит — Сын не имеет естества Отца. Кто же дерзает утверждать это, очевидно, в какое место он будет приглашен. И кто способен целиком изложить совокупность обстоятельств подобных вопросов, разъясненных Святым Духом при посредстве четвертого Собора, за которым последовали верные знамения к утверждению веры, к сокрушенно противников и к рассеянию мрачных их мыслей. Кроме того, была бы пожалуй необходимость в большем количестве слов для разъяснения истины, если бы наше письмо было направлено к кому–нибудь из простых людей, для Твоего же Величества, при Твоем проницательном уме, стремлении к истине и желании завязать дружбу, достаточно сказанного мною, тем более, что несколько раз писали мы в пространных словах Вашему наставнику и первосвященнику о том, о чем и теперь [264] опять умоляем Ваше Величество, именно утвердиться в непорочной вере при помощи Святых Соборов, не уклоняться от проезжих дорог, а идти по их правому направлению, ибо кто дерзает признавать во Христе одно естество, тот навлекает на себя проклятие, постигшее Евтихия, именно, быть вере, которую имеют Сасанцы [,последователи Евтихия,] многоглавою, и не иметь им ни одной главы, он же становится также соумышленником Манеса. Затем, если кто исповедует Христа из двух естеств и двух лиц, раздельных, а не различных, таковой достоин наказания Нестория, так как церковь Божия отвергла и того, и другого и отреклась от них, изгоняя их злое исповедание из–под своего Божественного крова и исповедала одно лицо Господа Нашего Иисуса Христа с признанием двух естеств, различных и неслитных, определяя [таким образом] против тех, которые приписывают страсти и страдания Божеству. Так, о Высочайший, поучай неослабно христианский твой народ и веди к истинному исповеданию веры, ибо ничего нет приятнее Богу, как истинное Его познание и прославление правым исповеданием, умноженное любовью, твердо и всегда неуклонно, чем достигнешь большего и большего могущества, укрепившись, во–первых, охранительною милостию Бога в обороне от встречных врагов и козней, затем и (милостию) православных святых царей, наследуя оба царства, нынешнее и грядущее, говорю о настоящем и будущем, заступничеством Прославленной Госпожи и Богородицы со всеми Святыми. Мы посылаем Твоей Благородной и Великой Особе на память частицу от охраняемого у нас Богоприемного Честного Креста.

(пер. Г. С. Дестуниса и Н. Марра)

Текст воспроизведен по изданию: Фотия, святейшего архиепископа константинопольского. О гробе Господа нашего Иисуса Христа и другие малые творения // Православный палестинский сборник. Т. 31. СПб. 1892

Неизреченная и глубочайшая причина того, о чемъ ты спрашиваешь, да будетъ сокрыта въ Боге; а мы скажемъ лишь то, что дано разуметь уму человеческому. Праведный Авель умеръ прежде Адама согрешившаго и принявшаго приговоръ смертный, — для того, во–первыхъ, чтобы виновный отецъ, познавши въ своемъ невинномъ сыне весь ужасъ и неизбежность смерти, сильнее возчувствовалъ спасительную скорбь и обнаружилъ большее раскаяніе, и такимъ образомъ самъ отошелъ изъ сей жизни съ меньшимъ долгомъ за преступленіе. Далее, — для того, чтобы могущество смерти, восхитивъ первымъ невинно–сраженнаго праведника, стало отъ того само слабее. Ибо, какъ въ томъ случае, если бы она взяла себе первымъ виновнаго ей чрезъ то подставлено было–бы прочное основаніе; такъ теперь, поспешивъ восхитить праведника, она, по неведенію, соделала для себя зыбкое и удоборазрушимое основаніе. — Но смотри еще, какъ чрезъ это предуготовляется и предуказывается наше общее воскресеніе. Въ самомъ деле, если Богъ благъ и правосуденъ, или лучше, если Онъ есть источникъ всякой благости и правды, то, конечно, Онъ не допустилъ бы преждевременно умереть Авелю, праведному, безъ награды: — что я говорю — безъ награды? Онъ не допустилъ бы, по правосудію своему, быть убитымъ тому, кто оказался боголюбезнымъ, если бы не было другаго міра, другой жизни, где Онъ, по неизреченному богатству промысла, уготовилъ и хранитъ награды и воздаянія за дела наши. — Перестань же, после сего, еще недоумевать и изумляться, — для чего Авель, первый другъ правды, первый принесъ жертву смерти. А если при семъ вспомнишь объ Енохе, который также былъ однимъ изъ первыхъ праведниковъ, то еще лучше уразумеешь, зачемъ владычество смерти обнаруживается прежде надъ невинными, а не надъ виновными: ибо и здесь Слово Божіе опять открываетъ намъ (какъ–бы нарочно для того, чтобы предупредить твои сомненія), что не по другому чему, какъ по особенному попущенію и особенной любви Божіей праведникъ, первый, уловляется сетями смерти и испытываетъ на себе действіе ея тиранніи.

Печатается по изданiю: Фотія, Святейшаго Патріарха Константинопольскаго, Письма. // Журналъ «Христiанское чтенiе, издаваемое при Санктпетербургской Духовной Академiи». – 1846 г. – Часть II. – с. 7–9.

Твое недоуменіе, помню, съ большею язвительностію и остротою высказано было некогда Юліаномъ–Отступникомъ. Итакъ, что я противъ него сказалъ [33] и что еще сохранилось въ моей памяти, то самое перескажу и тебе въ той мысли, что сіе послужитъ удовлетворительнымъ решеніемъ твоего вопроса.

Богоотступникъ, примешивая притворныя похвалы къ своимъ хуламъ на истину, такъ говорилъ: «послушайте прекраснаго государственнаго совета: Продайте именія и дайте нищимъ! Сотворите себе сокровища нестареющіяся (ср. Лук. 12, 33). Кто можетъ придумать более сообразную съ государственными пользами заповедь! Но если все тебе покорятся, кто будетъ покупателемъ? — Кто похвалитъ это ученіе, при господстве котораго неминуемо придутъ въ разореніе все домы, города, народы? Ибо какъ можетъ быть ценнымъ домъ, когда все спускается даромъ? А что въ городе не останется ни одного покупателя, когда все и все будутъ продавать, — объ этомъ нечего уже и говорить; и безъ того очевидно».

Но слово истины, видя въ этихъ нареканіяхъ не больше, какъ слабыя усилія ребенка, погоняетъ его, какъ–бы розгами, следующами обличеніями. Во–первыхъ, говоритъ оно, нимало не удивительно, если заповедь, изъ которой благомыслящій извлекъ бы великую пользу и духовное услажденіе, во славу Законодателя, приводитъ богоотступника къ погибели вместо спасенія, ко вреду вместо пользы, къ хуле вместо благодарности. Известно, что добро, судя по расположенію къ нему людей, имеетъ две стороны, — избраніе и отвращеніе. Избраніе поставляетъ насъ на правую стезю и, более и более открывая уму нашему привлекательныхъ красотъ въ добре, темъ усиливаетъ въ насъ любовь къ нему. Отвращеніе же, удаляя человека отъ царственнаго пути все далее и далее, и проводя по стремнинамъ, скаламъ и безчисленнымъ уклоненіямъ, — после того какъ однажды подавитъ въ немъ наклонность къ добру и лишитъ возможности созерцать красоты его, приучаетъ услаждаться однимъ мракомъ порока и делаетъ наконецъ не только слепцомъ, но и врагомъ собственнаго спасенія. Такимъ–то образомъ и Юліанъ, покрывшій свою душу мракомъ и утратившій то зреніе, которымъ постигается истинное добро, оказывается врагомъ и противникомъ заповедей, ведущихъ къ добру, не хочетъ пощадить и такого высокаго совета Христова, но старается все, что есть въ немъ превосходнаго, обратить въ смехъ. Ибо, не говоря уже о томъ, что советъ — продавать свое имущество и творить милостыню, открываетъ обширное поприще сострадательности и истинной любви людей другъ къ другу, — какой философъ, какой учитель любомудрія лучше, чемъ эта заповедь, учатъ воздержанію и целомудрію? Не освобождаетъ ли она человека отъ всехъ техъ страстей, которыя пораждаются сребролюбіемъ? Какъ–скоро искоренится любостяжательность; откуда возникнутъ хищничество, разбои, утесненія? Какъ–скоро позаботимся о безъобидномъ разделеніи имуществъ: не исчезнутъ ли раздоры, тяжбы и брани? Какъ–скоро повсюду будетъ господствовать милосердіе и весь излишекъ будетъ иждиваться на нужды бедныхъ: тогда прекратится роскошь и мотовство, и человека не будутъ притеснять для собственнаго пресыщенія удовольствіями, — откуда обыкновенно пораждаются пороки самые гнусные. Посему какимъ образомъ человеколюбіе и общительность, готовыя на помощь всякому несчастному, разстроятъ семейства, города, государства? Какимъ образомъ истребленіе воровства, грабежей и всякой неправды подроетъ основанія человеческаго общества? Напротивъ, не тотъ ли скорее избежитъ заразы этихъ пороковъ, кто не щадитъ своихъ стяжаній для общественнаго блага, кто изъ собственныхъ выгодъ уделяетъ часть ближнимъ и всецело возвышается надъ пристрастіемъ къ веществу? А будучи чистъ отъ всего низкаго и обогащая себя только истиннымъ добромъ, онъ принесетъ пользу и гражданамъ, не только пособіями въ ихъ нуждахъ, но и темъ, что въ частной жизни своей подастъ имъ примеръ и образецъ высокаго любомудрія. Если городъ населенъ будетъ такими людьми, которые на всякую свою собственность смотрятъ, какъ на общественное достояніе, простираютъ всемъ руку помощи, изгоняютъ всякое насиліе, чтятъ правду, короче сказать, во всехъ выгодахъ равняютъ ближнихъ съ самими собою, — населенный такими людьми городъ конечно не будетъ въ тягость соседямъ: напротивъ и те изъ нихъ, которые дотоле въ продолженіе многихъ летъ привыкли къ чрезмерной роскоши въ наслажденіяхъ, пріобретутъ отъ–того еще больше, — именно, нескончаемое довольство и славу. Но «мудрый» Юліанъ не хочетъ этого. Онъ хочетъ, чтобы его граждане отягчали руку свою надъ ближними и собирали для себя имущество съ чужихъ трудовъ, не стыдясь ни разбойнической дерзости, ни кововъ, ни явныхъ притесненій. Хотя бы довелось покровительствовать тиранству, мыслить и поступать безчеловечнее Фаларида; хотя бы должно было укрывать всехъ отъявленныхъ злодеевъ и позволять имъ не чуждаться самыхъ низкихъ средствъ для увеличенія своего богатства, чтобы чрезъ то открыли они себе доступъ ко всякому удовольствію и разврату, стали утопать въ роскоши, жить для чрева и сладострастія, наполняя міръ своимъ именемъ и возбуждая во всехъ зависть, заботясь только о долголетіи въ настоящей жизни и не помышляя о другой: но все–таки советъ Іисуса Христа не хорошъ для того, который такъ заботливо устрояетъ благоденствіе городовъ, коего глубокое и великое промышленіе обнимаетъ народы и простирается до семействъ, и который, какъ видно изъ его словъ, предпочитаетъ людей сребролюбивыхъ человеколюбивымъ, коварныхъ — дружелюбнымъ, милосердыхъ — жестокосердымъ, словомъ, людей во всемъ злыхъ — по всему добрымъ; ибо какъ нелюбостяжательность приводитъ къ другимъ подобнымъ добродетелямъ, такъ сребролюбіе влечетъ за собою всякій сродный порокъ. Итакъ этотъ мудрецъ, насмехающійся надъ заповедію Господа, заповедуетъ людямъ избрать зло вместо добра, утверждая, что народы, города, семейства до техъ поръ не будутъ счастливо жить и не подвинутся впередъ, пока не сделаются изъ добрыхъ злыми. Вотъ до какихъ последствій доводитъ его дерзость противъ закона Божія!

Но, — если ты не чтишь уже ничего святаго, — вспомни и устыдись по–крайней мере своихъ Циниковъ ( ), которымъ ты удивляешься, — Діогена, Антисфена, Кратеса, всего стада твоихъ досточудныхъ псовъ, которые, хотя изъ одного тщеславія, но все–же возвышались до произвольной нищеты, охуждали пристрастіе къ богатству и старались вести жизнь скудную и безкорыстную. Противъ нихъ–то прежде всего следовало бы тебе направить свои остроты и сказать: «философы! Если все послушаются васъ; то не устоитъ ни домъ, ни городъ, ни народъ. Ибо какъ можетъ быть дорогимъ домъ, когда все будутъ подражать вамъ?» Таково, ведь, мудрое твое, исполненное злой ироніи, возраженіе противъ Христовой заповеди. Отъ–чего же ты, вместо того, чтобы вооружиться такимъ образомъ противъ Циниковъ, удивляешься имъ, а смеешься надъ словами Іисуса Христа, которыя внушаютъ жизнь гораздо высшую, чемъ цинизмъ, чуждую всякой лести и неправды?

И почему ты преследуешь своими остроумными софизамами только одно это изреченіе Іисуса Христа? Ты могъ бы сказать тоже и противъ многихъ другихъ. Да просветится светъ вашъ предъ человеки, яко да видятъ добрая ваша дела, и прославятъ Отца вашего, Иже на небесехъ (Матф. 5, 16). Если все будутъ сіять, то кто будетъ смотреть? И кто прославитъ Бога за такое зрелище? Дайте, и дастся вамъ (Лук. 6, 38). Если все будутъ давать, то кто будетъ принимать? Отпустите и отпустятся вамъ (Марк. 11, 25; Лук. 6, 37). Если все будутъ отпускать, то где же найдти техъ, кому бы можно было отпускать? Любите враги ваша (Матф. 5, 44). Если все будутъ любить, то откуда возмутся враги? Егли все будутъ готовы, после удара въ одну щеку, подставлять другую (ср. Матф. 5, 39), то откуда явятся біющіе? Словомъ сказать: нетъ ни одной божественной заповеди, касающейся взаимныхъ отношеній людей, на которую нельзя было бы сделать того–же безумнаго и нечестиваго возраженія. Когда заповедь дается подъ условіемъ соединенія разныхъ лицъ въ одномъ обществе; то, устранивъ эту взаимную связь и разсматривая заповедь исключительно съ одной которой–либо стороны, ничего не ст'oитъ обратить ее въ смехъ и выводить самыя нелепыя заключенія. Если все будугъ действовать такъ или иначе, то къ кому направлены будутъ эти действія? Итакъ легко было тебе делать подобныя нападки почти на всякое ученіе Духа, хотя ты ухватился только за одну заповедь. Впрочемъ это отнюдь не доказательство твоего благочестія, а напротивъ новый знакъ твоей злонамеренности и недобросовестности. Ты разсчиталъ, что когда будешь осмеивать такимъ образомъ все заповеди Господни; то нелепость твоего предпріятія тотчасъ будетъ замечена. Избирая же для клеветы только одну изъ нихъ, ты надеялся гораздо удобнее скрыть свое лукавство и развратить недальновидныхъ. Но хитрость твоя не удалась, а, какъ видишь, то самое, чемъ ты думалъ прикрыть неосновательность и злость своихъ речей, самого тебя вывело на позоръ.

Не хочешь ли ты, чтобы все люди вдругъ сделались добродетельны и не подверглись паденіямъ? Или сіе–то тебе и не нравится? Но если все люди стали честны и исправны; то къ чему законы? Къ чему трудъ законодателей, ихъ старанія, ихъ заботы? Не то ли последняя цель ихъ? — Или ты хочешь искать правды у Трагелафовъ и Скиндапсовъ? Ибо где будетъ правосудіе , когда не будетъ осужденія ? А где будетъ осужденіе, когда не будетъ ни одного преступника? А откуда возмутся преступники, когда все добродетельны? Не исчезнетъ ли тогда и кротость? Ибо въ отношеніи къ кому я буду кротокъ, когда никто меня не будетъ раздражать? Добрый человекъ не будетъ раздражать добраго, да и не найдетъ никакого повода къ тому. Такимъ образомъ, по твоему безумному пустословію, выходитъ, что людямъ нельзя помышлять и о нравственномъ усовершенствованіи. Утвердись твое ученіе, — тогда исчезнутъ все наши лучшіе подвиги; да и самые законы будутъ одно пустое имя и излишняя тягость. Я не говорю уже о томъ, какія последствія выйдутъ отсюда для общества. Не такой мудрой теоріи надлежало бы ожидать отъ человека, который на все смотритъ съ политической точки зренія и восклицаетъ: «кто можетъ преподать заповедь, более сообразную съ государственными пользами!» Даже тотъ, кто преклоняется предъ республикою Платона, исполненною безчисленныхъ мерзостей и безконечныхъ противоречій, заключающею въ себе постановленія самыя враждебныя для общественнаго блага, никогда неосуществимыя и несуществовавшія ни въ какомъ веке, даже тотъ, кто тщательно хранитъ все это въ своей памяти, считая чемъ–то важнымъ, устыдился бы разсуждать по–твоему о государственныхъ пользахъ.

Ужъ не думалъ ли ты, по свойственной тебе проницательности, что Спаситель нашъ имелъ преимущественною целію преподать политическое искусство? Но въ такомъ случае, по какому снисхожденію не обвиняешь ты Его за то, что Онъ ничего не постановилъ на–счетъ войска, лагерей, вождей, ни того, какъ должно вступать въ сраженія съ непріятелями, какъ заключать съ ними мирные договоры, ни того, по какимъ ценамъ должно продавать хлебъ и прочее? Почему не негодуешь ты, что ничего не определилъ Онъ касательно числа и обязанностей купцовъ, судей, законоведцевъ? Безумный слепецъ! Ты погрузился въ такой глубокій сонъ (хотя все ночи проводилъ безъ сна, придумывая нелепыя выходки противъ божественнаго ученія), что не могъ дойти до сознанія простой истины, что Спаситель нашъ и Богъ не имелъ преимущественною целію определять политическія отношенія и ихъ порядокъ: ибо Онъ зналъ, что сами люди чрезъ свою опытность дойдутъ до сего, — что каждодневная нужда и необходимость наставитъ ихъ, а прошедшія ошибки предохранятъ отъ другихъ подобныхъ въ будущемъ. Преимущественнымъ попеченіемъ Спасителя было спасеніе душъ, и установленіе любомудрой и высокой жизни, которою пріобретается свобода отъ страстей, обращеніе къ верховному благу, и соединеніе съ нимъ; а не то, чтобы обезпеченіе политическаго бытія или выгодъ вещественныхъ. И Его духовныя заповеди могутъ быть непріятны и невыносимы только для техъ, которые любятъ плоть, а потому, конечно, и для тебя… — Впрочемъ хотя бы Христосъ только и заповедывалъ — продавать именіе и давать нищимъ; хотя бы Онъ сопровождалъ эту заповедь безчисленными угрозами, хотя бы присоединилъ къ своимъ словамъ громы, и молніи, и землетрясенія; и тогда не принялись бы все люди за продажу своей собственности въ пользу бедныхъ, такъ–чтобы не осталось ни одного сребролюбца, ни одного человека, пристрастнаго къ богатству: ибо найдутся, найдутся во все времена и те и другіе. Добродетель никогда не бываетъ уделомъ всехъ и каждаго. Хорошо было бы, если бы къ этому разряду принадлежала б'oльшая часть людей: но и сего нельзя сказать ни объ одной добродетели. Однако же Промыслитель рода человеческаго не долженъ отменять законы и лишать насъ спасительнаго ученія – потому только, что не все повинуются ему. Въ самыхъ непокорныхъ душахъ заповедь производитъ некоторое отвращеніе отъ зла и уваженіе къ добру. Посему–то и надобно увещавать всехъ къ добродетели.

Отъ дальновидности богоотступника укрылось и еще одно немаловажное обстоятельство. Именно: ужели все могутъ продавать свои имущества? Ужели все богаты? Ужели нетъ ни одного убогаго, которому не чего продать? Мы видимъ, что б'oльшая часть людей принадлежитъ къ числу бедныхъ; а богатыхъ всегда бываетъ гораздо меньше. Какимъ же образомъ у тебя все люди сделались богачами? И все они тотчасъ послушались заповеди и стали продавать свое достояніе!… Такія мечты, безъ–сомненія, ты почерпнулъ изъ республики Платона, которая еще доселе нигде не была осуществлена, да и никогда не осуществится.

«Какой домъ можетъ быть дорогимъ!» Но скажи мне, что дороже равенства для людей, получившихъ равночестную природу? Для техъ, которымъ случилось жить въ одномъ и томъ–же городе, что можетъ быть вожделеннее общности стяжаній, одинаковости состоянія? Но ты дорожишь только корыстолюбіемъ, притесненіями, коварствомъ, злоухищреніями корчемниковъ и менялъ. Ты вовсе не знаешь, что по–истинне драгоценно, и что не драгоценно въ очахъ Божіихъ. Знай же, что только люди мелкіе, а не те, кои сохранили въ себе чистую любовь къ философіи, гоняются за деньгами и, хотя бы стяжаніе ихъ сопряжено было со всеми возможными низостями, считаютъ его честнымъ и блаженнымъ. Въ очахъ же Божіихъ дорог только люди добродетельные, которымъ даруеть Онъ и славу и все блага, если сіи блага не надмеваютъ ихъ. Посему–то и Господу нашему Іисусу Христу, истинному Богу нашему, истощившему себя для спасенія рода человеческаго и пріискренне пріобщившемуся нашей плоти и крови, надлежало смотреть не на то, что пріятно и вожделенно людямъ, занятымъ земными помыслами, и не щадить расплодившагося зла, но поставлять законъ, которымъ отсекаются съ корнемъ все страсти, и насаждается совершенство добродетели и истиннаго созерцанія. А такова–то и есть разсматриваемая нами заповедь.