Чтение онлайн

– О дражайшая мисс Мулсо! Но кто наставит наставника? – спросил добросердечный старый толстячок, поднимая к небу ласковое круглое лицо. – И у него есть свои недостатки и заблуждения. Даже возраст и опытность не мешают ему споты…. Боже мой, мистер Джонсон! Прошу прощения, я, кажется, наступил вам на мозоль!

– Совершенно верно, сударь: вы наступили мне на мозоль и получили прощение, – ответил мистер Джонсон и продолжал бормотать какие-то стихи, уставясь в землю, заложив руки за спину и раскачиваясь так, что по временам его внушительная трость оказывалась в опасной близости от честных кротких глаз его собрата по перу.

– Они видят не слишком хорошо, милейшая мисс Мулсо, – сказал тот, вновь обращаясь к молодой девице, – но все же я предпочту держать плеть моих ресниц подальше от обуха мистера Джонсона. Ваш слуга, сударь! – Тут он снял шляпу и отвесил низкий поклон мистеру Уорингтону, который, залившись румянцем, приветствовал прославленного писателя и поспешил скрыться в толпе. Прославленный писатель привык к поклонению. Еще никогда человеческое тщеславие не раздувалось столь нежным ветерком. Восхищенные старые девы осыпали его чаинками и кадили ему кофейниками. Матроны лобызали туфли, которые вышивали для него. Вокруг его ночного колпака сиял ореол добродетели. Было время, когда вся Европа волновалась, вздыхала, восторгалась, трепетала и лила слезы над страницами этого бессмертного, низенького, доброго человека с круглым животиком. Гарри вернулся к своим спутникам, весь сияя и полный гордости, потому что великий человек ответил на его приветствие.

– Ах! – сказал он. – Я очень рад, милорд, что увидел его.

– Увидели его? Да, черт побери, вы, наверное, можете его видеть хоть каждый день у него в печатне, – заметил Джек со смехом.

– Мой брат говорил, что он и мистер Фильдинг, если я не перепутал фамилию, – самые великие гении Англии, и часто повторял, что первое свое паломничество, когда мы приедем в Европу, он совершит к мистеру Ричардсону! – воскликнул Гарри, всегда готовый горячо встать на защиту мнения своего самого любимого друга.

– Ваш брат говорил, как подобает мужчине! – воскликнул и полковник Вулф, чье бледное лицо также вспыхнуло. – Я скорее предпочел бы стать гением, чем пэром королевства!

– У всякого свой вкус, полковник, – ответил милорд, которого все это чрезвычайно позабавило. – Ваша пылкость – я не хочу сказать ничего обидного! – так освежающа! Даю вам слово чести.

– Она освежила и меня, черт побери! Удивительно освежила! – подхватил Джек.

– Ну, вот видите – и Джека тоже. Она освежила и Джека. Послушай, Джек, кем ты предпочел бы стать – стариком-печатником, который написал историю про какую-то дуру и ее соблазнителя, или пэром с десятью тысячами дохода?

– Марч… милорд Марч, вы считаете меня болваном? – осведомился Джек плаксивым голосом. – Чем я заслужил от вас такое поношение?

– Я же предпочту честь почестям и талант – богатству. Я предпочту сам заслужить громкое имя, а не унаследовать его от отца, хотя, благодарение богу, мой отец носит честное, ничем не запятнанное имя, – ответил молодой полковник. – Но прошу извинить меня, господа! – И, поспешно им поклонившись, он бросился навстречу двум дамам – старой и молодой, которых сопровождал пожилой джентльмен.

– Это красавица мисс Лоутер. Теперь я вспомнил! – сказал милорд. Глядите, он взял ее под руку! По слухам, они помолвлены.

– Неужто этот мужлан помолвлен с девицей из рода Лоутеров? – вскричал Джек. – Черт побери, к чему мы идем со всеми этими печатниками, отставными прапорщиками, учителишками и прочим сбродом!

В эту минуту автор лексикона, не выказавший никакого желания поклониться лорду Честерфилду, когда этот знаменитый вельможа учтиво его приветствовал, почтительно склонился почти до земли перед краснолицым толстяком в большой круглой шляпе и в мантии, который теперь появился на Променаде. Это был милорд епископ Солсбервйский, не без самодовольства выставлявший напоказ синюю ленту и звезду Подвязки, какового благородного ордена он был прелатом.

Доктор Джонсон держал шляпу в руках все время, пока беседовал с доктором Гилбертом, а тот наговорил много весьма лестных и похвальных слов мистеру Ричардсону, утверждая, что он – столп добродетели, проповедник истинной нравственности и оплот религии, в чем честный печатник и сам нимало не сомневался.

Пусть ни одна юная барышня, наслушавшись этих похвал, не торопится к книжному шкафу дедушки и опрометчиво не снимает с полки «Клариссу». Ей не доставят удовольствия эти тома, хотя сто лет назад над ними трепетали и плакали ее прелестные прабабушки, священники рекомендовали их с кафедр своим прихожанам и они вызывали восторг всей Европы. Хотел бы я знать, добродетельнее ли ваши женщины своих бабушек или просто чопорнее их? Если верно первое, то в этом случае мисс Смит из Нью-Йорка, несомненно, более скромна и благовоспитанна, чем мисс Смит из Лондона, ибо последняя еще же смущается, говоря, что у столов, роялей и жареной птицы есть ножки. О мой верный, добрый старый Сэмюел Ричардсон! Ведомо ли тебе в Аиде, что твои превосходные романы пылятся в дальних углах и нашим дочерям так же не дозволяется читать «Клариссу», как и «Тома Джонса»? Восстань, Сэмюел, и примирись со своим собратом, которого при жизни ты так горячо ненавидел. Кто знает, через сто лет, возможно, нынешние романы будут храниться под замком и вызывать краску на хорошеньких щечках юных девиц.

– А что это за странная особа в высоком головном уборе времен моей бабушки разговаривает сейчас с мистером Ричардсоном? – осведомился Гарри, когда вычурно одетая дама подошла к склонившемуся в поклоне печатнику и, сделав реверанс, сказала ему какой-то комплимент.

Джек Моррис тревожно ткнул Гарри в бок рукояткой своего хлыста. Лорд Марч засмеялся.

– Эта странная особа – моя досточтимая родственница Катарина герцогиня Дуврская, герцогиня Куинсберри, к вашим услугам, мистер Уорингтон. Когда-то она была знаменитой красавицей! С, тех пор она сильно изменилась, не правда ли? Настоящая дряхлая горгона! Она большая покровительница всяких писак, и когда эта карга была молода, они даже воспевали ее в стихах.

Граф оставил своих друзей и направился к старой герцогине, а Джек Моррис объяснил мистеру Уорингтону, что после смерти герцога лорд Марч и Рагяен унаследует титулы своего родственника.

– Наверное, – сказал Гарри простодушно, – его сиятельство приехал сюда, сопровождая свою родственницу?

Джек громко расхохотался.

– А, да! Вот именно! Без всяких сомнений! – сказал он. – Неужели, мой милый, вы ничего не слышали про малютку-танцовщицу из Оперы?

– Я совсем недавно приехал в Англию, мистер Моррис, – с улыбкой ответил Гарри. – А в Виргинии, признаюсь, мы редко получаем новости о малютках-танцовщицах из Оперы.

К счастью для нас, тайна малютки-танцовщицы так и не была раскрыта, ибо разговор молодых людей прервало появление дамы в алом плаще с капюшоном и в шляпе, весьма похожей на те очаровательные головные уборы, которые вновь вошли в моду сто лет спустя после описываемых нами событий. Дама эта сделала реверанс обоим джентльменам, и они поклонились в ответ. Подойдя к Гарри, она, к его удивлению, протянула ему руку.

– Неужели вы уже успели забыть меня, мистер Уорингтон? – спросила она.

И шляпа Гарри тотчас слетела с его головы. Он вздрогнул, покраснел и воскликнул «боже великий!» так, словно силы небесные сотворили какое-то чудо. Это была леди Мария, которая вышла прогуляться. А он совсем забыл про нее! Она, сказать по правде, настолько полно изгладилась из памяти молодого джентльмена, что ее внезапное возвращение туда и появление перед ним во плоти совсем ошеломило мистера Уорингтона и вызвало на его щеках виноватую краску.

Да. Он совсем про нее не вспоминал! Неделю назад – год, сто лет назад, как казалось ему теперь, – он не удивлялся, где бы ее ни встречал. Тогда она возникала из-за темной купы кустов, проходила по зеленым лужайкам, медлила на лестницах и в коридорах, реяла в его снах – и днем и ночью, и наяву и в грезах он привык постоянно видеть ее. Неделю назад его сердце билось при мысли о ней. Неделю назад он не успевал проснуться, как ему уже улыбался ее образ. Его любовь была безжалостно убита всего лишь в прошлый вторник, а он не только перестал ее оплакивать, но и совсем о ней забыл!