Сочинения
Шрифт:
В тот вечер я пришел к ним, чтобы поужинать, пойти с Сергеем Андреевичем на второе собрание начинавших тогда шуметь евразийцев. Накануне я забежал к ним после службы, чтобы условиться на завтра. Помню, как С<ергей> А<ндреевич> сидел за столом в столовой и штемпелевал какие-то билеты (кажется, на вечер Турген<евской> библиотеки).
Он выглядел немного уставшим, щеки как-то больше обыкновенного обмякли и повисли и сотрясались от каждого удара печаткой, мелкие капельки пота блестели между морщинами на лбу, пенсне ежеминутно сползало на кончик крупного носа. Время от времени он поглядывал на меня поверх пенсне, и как всегда мне делалось необыкновенно тепло и уютно от мягкого взгляда его голубых, слегка выцветших глаз. Он сидел почему— то в пальто, распахнув его (то ли знобило его, или торопился), по-каторжански крепкие руки размеренно и быстро двигались, и большая белая запонка от круглых стариковских манжет в такт печати ударяла по столу. Танечка сновала тут же, как всегда грустная, о чем-то думала и молчала [243] .
243
Т.С. Потапова. См. о ней прим. 17 к вступительной статье.
«Сергей Андреевич, да Вы хоть шарф снимите», — сказал я. «Д-да, д-да, я с-сейчас», — был растерянный ответ, но шарф так и остался на шее, и торопливая работа печаткой продолжалась. Не знаю почему, мне вдруг стало не по себе. Воздух был какой-то странный, тяжелый. «Уж не поссорились ли?» Но Танечка имела вполне миролюбивый вид, а С<ергей> <Андреевич> время от времени взглядывал на нее кроткими, но какими-то «отсутствующими» глазами.
Я вскоре ушел, сказав, что приду к ним ужинать. Вдруг по-знакомому защемило в сердце, не слова, а предчувствие будущих слов охватило меня, я знал, что сейчас буду писать стихи. Потом неожиданно произошла «кристаллизация» и из хаоса полуслов, полумузыки выделилась (золотом на черном фоне) отчетливая строчка: «Мне о любви ни говорить, ни петь». Потом все погасло, опять был хаос и вдруг опять: «Но руки сжать и опустив на руки пылающую голову…» Дальше опять ничего: ни муки, ни звуки, ни разлуки я не хотел, глагольная рифма к «петь» раздражала, а плеть, клеть или сеть были не нужны [244] . Из стихов ничего не получалось, в голове вдруг промелькнул С<ергей> <Андреевич>, шагающий по Шлисс<ельбургской> камере почему-то в пальто и с серым шарфом на шее. «Как он мог? 20 лет…» Как всегда, эта мысль волновала меня, мучительно захотелось опять на него посмотреть… Я вернулся на Dareau к 7 ч. вечера. Двери мне открыла Танечка — озабоченная и встревоженная. «Тише, у С<ергея> А<ндреевича> болит голова».
244
Луцкий рассказывает о зарождении стихотворения «Мне о любви ни говорить, ни петь…».
В столовой уже был накрыт стол, но перед пустыми тарелками сидели моя мама и сестра. Танечка шепотом рассказывала мне, что после моего ухода С<ергей> А<ндреевич> был на почте, долго там простоял в очереди, потом отправил много мандатов и писем и недавно только вернулся и жаловался на мигрень и на ломоту в правой руке. Теперь он лежал в комнате Веры, дверь была закрыта, но мы все переговаривались шепотом. Каждый раз кто-ниб<удь> из нас на цыпочках подходил к ней, приоткрывал бесшумно и смотрел в щелочку.
С<ергей> А<ндреевич> лежал на спине, глаза его были закрыты, похоже было на то, что он спит. Когда Танечка подошла к двери, он открыл глаза. «Как Вам, С<ергей> А<ндреевич>?» «Да ничего, сейчас пройдет, садитесь ужинать, не ждите меня» [245] .
ПИСЬМА [246]
Письмо к В.С. Гоц [247]
245
Ср. с сообщением о смерти С. А. Иванова в газете Последние Новости (1927, № 2154, 14 февраля, стр. 2): «Выйдя в 6 час. вечера из дома друзей, чтобы сдать на почту денежные пособия, которые он должен был отправить по своей должности казначея в Комитете помощи писателям и ученым, С<ергей> А<ндреевич> через несколько минут, не дойдя до почты, неожиданно вернулся. На улице ему внезапно стало плохо. Он почувствовал острую головную боль и легкие судороги в руке. По настоянию друзей, послали за врачем; С<ергей> А<ндреевич>, несмотря на недомогание, шутил в ожидании врача и разговаривал через дверь в столовую, где друзья сели ужинать — по его просьбе, «не обращая на него внимания». Внезапно С<ергей> А<ндреевич> захрипел и потерял сознание. Смерть наступила почти мгновенно.
246
Письма С. А. Луцкого к В. С. Гоц, М. А. и Т. А. Осоргиным и А. С. Альперину хранятся в личном архиве А. Бэнишу-Луцкой.
Письма В. Л. Андрееву и письмо Б. Б. Сосинскому хранятся в Русском Архиве Лидского университета (MS. 1350/1529-1550). Составитель приносит искреннюю благодарность д-ру Р. Дэвису за предоставленную возможность их публикации.
247
О Вере Самойловне Гоц см. прим. 12 к вступительной статье.
Givors, 1е 21/XI <19>20 [248]
Дорогая моя, милая Веруня,
Не сердись, что не писал тебе — я буквально завален работой и заводской и личной. Я страшно рад, что Танюша получила наконец визу и верно скоро приедет [249] . Какое счастье, что она не осталась там — в Крымском аду! Да, тяжело читать, что там теперь происходит… Но этобыло неизбежно. Вспомни наши летние разговоры о Врангеле. Увы, я оказался пророком!.. Но неужели же и эта последняя катастрофа — логичное продолжение катастроф Колчака, Деникина и Юденича — не будет и в самом деле последней? Неужели и после этогоне видно с ослепительной яркостью, что путь, которым велась борьба с большевиками неправилен… Чистое дело русской свободы не может быть сделано грязными руками «бывших людей» — царских генералов, министров, сановников, реакционеров, людей «старого»), «прошлого», органически, по природе своей не могущих понять, что Март 1917 года был и будет, что истории вспять не повернешь, что не им воскресить Россию… Истерзанное тело России черные палачи не вырвут из рук красных палачей… Боже мой, Боже мой, да ведь это ж такая простая истина! И сколько надо было лишних страданий, сколько лишней крови, сколько несказанных мук надо было перенести еще России, чтобы наконец понятно стало, что ложен был старый путь! И теперь заговорили наконец о демократии, об объединении либеральных и социалистических кругов, о блоке — без генералов, авантюристов, реакционеров! Давно пора!
248
Письмо написано из Живора (Givors) (небольшой городок в 25 км на юг от Лиона), где Луцкий, после окончания Гренобльского университета, работал инженером на металлургическом заводе.
249
Речь идет об эмиграции Татьяны Самойловны Потаповой (см. о ней прим. 17 к вступительной статье) из Советской России во Францию.
Мы завершили полный круг метаний и возвращаемся Московскому Совещанию Керенского, к Предпарламенту— предшественнику Учр<едительного> Собр<ания>. Да толькодемократический чистый блок может быть угрозой большевикам. И если Балахович [250] , Пермикин [251] , Савинков [252] и другие продолжают свои авантюры — tant pis pour eux et pour la patrie!.. [253] Тяжелой, кровавой ценой куплено было осознание этой истины… Да будет это страшным уроком и последним. Я верю свято и непоколебимо, что большевизм будет взорван изнутрирусским народом, демократией, пусть ослабленной и окровавленной, но сильной своим нравом, страшной своим гневом… И если не скоро еще это случится, то все-таки придет время — это будет, тогда когда совсем переполнится чаша терпения народного, тогда когда совсем развеются «чары» большевистских мессий в глазах обманутых масс. Это будет, будет, и этомунадо помогать. А всему прочему Аминь!.. Как себя чувствуешь теперь, родная моя? Воображаю, как у Вас там все кипит в Париже! У меня все по-старому, первая часть моей статьи уже напечатана, на будущей неделе выйдет и вторая [254] . Над машиной своей все работаю, не разочаровался, но должен победить еще много практических трудностей. Написал письма нескольким профессорам физики, прося дать мне сведения точные о свойствах одного элемента (selenium), который поможет мне легко разрешить задачу, и жду ответов. Будь здорова, родная моя. Крепко тебя и милого С<ергея> А<ндреевича> [255] целую.
250
Станислав Никодимович Балахович (Бей-Булак-Балахович, 1883–1940) служил ротмистром в царской армии, после революции 1917 г. стал красным командиром, но в октябре 1918 г. примкнул со своим отрядом к Белому движению, с которым разорвал в 1919 г. В 1920 г. провозгласил себя атаманом Народной добровольческой армии, подчинявшейся польскому правительству. В то время, когда Луцкий писал это письмо, Балахович предпринял со своей армией поход на советскую территорию (в этом походе участвовал Б. В. Савинков); впоследствии принял польское гражданство, жил в Варшаве, где был убит при немцах.
251
Михаил Николаевич Пермикин — генерал, участник Белого движения, в 1920 г. командующий Третьей русской армией, которая дислоцировалась в Польше.
252
Борис Викторович Савинков (1879–1925), эсер, член Боевой террористической организации; товарищ Военного министра во Временном правительстве; после большевистского переворота активный противник советской власти.
253
Как это прискорбно для них и для родины! (франц.).
254
Речь идет об одной из статей Луцкого во французских научно-технических изданиях.
255
С.А. Иванов. См. о нем прим. 24.
В<аш> Сема.
Письмо Б.Б. Сосинскому [256]
Дорогой Бронислав Брониславович,
Я глубоко сожалею обо всем происшедшем на вечере [257] и считаю своим моральным долгом объяснить Вам свое поведение. Сделаю это по пунктам — для ясности [258] .
1. Я продолжаю думать, что на официальном собрании Союза давать слово отдельным лицам (даже членам Союза) по поводу дел, в которых Союз, как организация, не участвует, — нельзя. Это может принесть только вред Союзу и развалить его. Ведь наш Союз идейно ничем не связан, мы — организация профессиональная. Литературные и политические идеи и симпатии наших членов самые разнообразные. Нас ругают и справа и слева. Если желать, чтобы Союз продолжал свое существование, то не надо подавать поводов к нареканиям ни с чьей стороны.
256
Бронислав (Бронислав-Владимир-Рейнгольд) Брониславович Сосинский-Семихат (также: Владимир Сосинский, 1900–1987), прозаик, литературный критик, переводчик, журналист, художник. Родился в семье инженера Б. Э. Сосинского. Участвовал в Белом движении в составе Елизаветградского полка Добровольческой армии. Эмигрировал в Константинополь (1920), где учился в Русском лицее, затем в русской гимназии (Константинополь, позднее — в болгарском городе Шумен), Софийском (1923) и Берлинском университетах. Входил на правах прозаика в литературную группу «4+1» (1923–1924), кроме него, сюда входили четыре поэта: В. Андреев, Г. Венус, С. Либерман и А. Присманова (отсюда и название группы: четыре поэта и один прозаик, см. об этом: Вадим Андреев, «Возвращение в жизнь», Вадим Андреев. «История одного путешествия: Повести» (Москва, 1974), стр. 338; Ксения Рагозина, «„Туманное звено"», в кн. А. Присманова, А. Гингер. «Туманное звено» (Томск, 1999), стр. 8-10; недоумение по поводу названия группы см.: К. Мочульский, «Русская поэзия за границей в 1924 г.», «Временник Общества Друзей Русской Книги. I» (Париж, 1925, стр. 66); Сосинский же был автором предисловия-манифеста «Улыбка на затылке» к сборнику это группы «Мост на ветру» (Берлин, 1924). В марте 1924 г. поселился во Франции, продолжал свою учебу в Сорбонне. Был женат на Ариадне Черновой, дочери В.М. Чернова и О.Е. Колбасиной (две другие дочери Колбасиной, сестры-близнецы Ольга и Наталья, сводные сестры Ариадны, вышли замуж соответственно за поэтов В.Л. Андреева и Д.Г. Резникова). В 1924–1926 гг. сотрудник издательского отдела советского торгпредства в Париже. С 1928 г. входил вместе с Луцким в литературное объединение «Кочевье». После победы в писательском конкурсе, организованном «Последними Новостями», стал корректором, а позднее секретарем редакции «Воля России», где печатал свои произведения, и директором Франко-Славянской типографии в Париже. Выполнял функции литературного секретаря А.М. Ремизова. В 1932 г. вступил в ложу «Северная Звезда». В годы Второй мировой войны записался в Иностранный легион французской армии. В 1940 г. попал в плен, в котором находился около двух лет, после чего ему удалось бежать (Луцкий и другие масоны из ложи «Северная Звезда» принимали живейше участие в снабжении Сосинского продуктами питания и одеждой, см. об этом в письме Луцкого М.А. Осоргину от 11–22 октября 1941 г.). Участник французского Сопротивления. В 1946 г. принял советское гражданство. Работал в стенографическом отделе аппарата ООН (1947–1960). В 1955 г. впервые после отъезда посетил, а в 1960 г. окончательно вернулся в СССР. Автор автобиографических повестей: «Я сызнова живу», «Битва за Францию», «Организация Объединенных Наций», сб. рассказов «В гостях у времени», книги о Несторе Махно, монографии «Hoomage a l’Editeur» об Альбере Спира, см. также частично опубликованные его воспоминания «Конурка» («Вопросы литературы», 1991, июнь).
257
6 ноября 1926 г. состоялся литературный вечер «Союза молодых поэтов и писателей». В первом отделении Л.И. Шестов прочитал доклад «Лебединые песни» (о творчестве Гейне и Ибсена), а во втором со своими стихами должны были выступать А. Гингер, А. Ладинский, С. Луцкий и Д. Монашев. Однако на самом вечере произошел инцидент, о котором в заметке «Среди молодых поэтов», подписанной В.Н. (Дм 1926, № 1156, 11 ноября), сообщалось следующее: «В Париже состоялся первый в этом сезоне после летнего затишья вечер Общества молодых писателей и поэтов. Вечер был открыт докладом Льва Шестова. Во время перерыва после доклада сын покойного
Леонида Андреева. Вадим Л. Андреев предложил присутствующим немедленно — хотя бы и явочным порядком — обсудить вопрос о журнале «Новый Дом», так как редакция этого журнала состоит из членов «нашего общества», журнал считается близким «нашему обществу», но «мы должны заявить, что с «Новым Домом» не имеем ничего общего».
При этом г. Андреев особенно выражал негодование против напечатанной в «Новом Доме» критической статьи Вл. Злобина.
После перерыва В. Сосинский потребовал слова, по-видимому, собираясь говорить по поводу журнала. Председатель поэт Ант. Ладинский в этом ему отказал. А после буйных и настойчивых требований Сосинского закрыл собрание. В конце концов г. Сосинский все-таки произнес короткую нервную речь от себя и от имени своих единомышленников. Он заявил, что в «Новом Доме» под видом критики допущены лютые выпады и оскорбления:
— Мы клеймим редакцию этого журнала, считаем позорным ее поведение… Пусть эти слова редакция «Нового Дома» примет как публичную пощечину…
Со стороны публики неслись возгласы:
— Женщина в лице Марины Цветаевой оскорблена…
— Алексею Ремизову брошено обвинение в некрофильстве…
Чтобы заставить публику разойтись, кое-кто распорядился закрыть электричество».
258
Луцкий обращается к Сосинскому как член Правления Союза, в которое он вошел за месяц до этого, 10 октября.
Поэтому я и старался «уговорить» Вас.
2. Моя вина — в том, что я не предложил Вам выступить после офиц<иальной> части вечера. Я должен был предложить Правлению продлить перерыв и удалиться с Вами на совещание. На этом совещании мы могли бы решить, что Вы выступите после закрытия собрания. Тогда и Союз остался бы вне инцидента, и Вы получили бы удовлетворение.
Не сделал я этого и оттого, что было уже поздно — Берт уже был посвящен Ладинским [259] в Ваше намерение, и оттого, что — растерялся.
259
Антонин Петрович Ладинский (1896–1961), поэт, прозаик. На этом собрании выполнял роль председательствующего.
3. Вообще Берт в это дело не должен был вмешиваться и не должен был знать о Вашем намерении.
Хозяином помещения до 11 является Союз.
Ошибка Ладинского привела к печальной сцене.
4. Поведение Берта было возмутительным. Я должен был постараться успокоить его и не сделал этого (повторяю моя вина — растерялся). Я говорю только о себе, но виновато, конечно, все Правление и гл<авным> об<разом> Ладинский.
5. Заявление Ладинского о полиции — совершенно недопустимо. Я объясняю это его горячностью и нервностью, но считаю это непростительным.
6. Переходя к сущности Вашего выступления, заявляю, что «Верст» я еще не читал. О них читал много нехорошего, но на веру принимать это не могу [260] . Во всяком случае, как ни относиться к журналу и к его сотрудникам, но такая критика, как та, что была в «Нов<ом> Доме» — груба, некультурна и недопустима. От нее несет отвратительным запахом литературной «кухни», литературного болота [261] .
260
Появление журнала «Версты» (под редакцией Д.П. Святополка-Мирского, П. Сувчинского и С. Эфрона, при участии А. Ремизова, М. Цветаевой и Л. Шестова; № 1 вышел в свет в конце июня — начале июля 1926 г.) было встречено эмигрантской критикой, однозначно воспринявшей идеологию «Верст» как просоветскую, резко отрицательно. См. рецензии И. Бунина («Возрождение», 1926, № 429, 5 августа, стр. 3), З. Гиппиус («Последние Новости», 1926, № 1970, 14 августа, стр. 2–3), Г. Адамовича («Звено», 1926, № 186, 22 августа, стр. 1–2), В. Ходасевича («Современные Записки», 1926, XXIX, стр. 433–441). В письме от 16 августа 1926 г. С. Эфрон писал Е. Недзельскому: «“Версты”, как я и ожидал, рвутся на части. Ант. Крайний = Ив. Бунин. «Последние Новости» = «Возрождение». «Дни» единственные прилично ругают. Остальные неприлично и глупо, склоняя сменовеховство на все лады. У Гиппиус старческий «маразм». И эти намеки на советские деньги! Подлецы! Ведь с первой до последней стр<аницы> ясно, что о сменовеховстве ни строки» (цит. по: Анна Саакянц, «Журнал Версты», Новый Журнал, 1991, № 183, стр. 212–213).
261
В № 1 журнала Новый Дом (редакторы: Н. Берберова, Д. Кнут, Ю. Терапиано и В. Фохт), который вышел в свет в октябре1926 г., была напечатана рецензия Вл. Злобина (стр. 35–37) на № l «Верст». В ней содержалась резко негативная оценка как общей идеологической линии журнала, так и отдельных включенных в него авторов и их произведений. Свое возмущение этой рецензией Сосинский выразил в отзыве на № 1 «Нового Дома», сосредоточившись по существу на ответе рецензенту «Верст» (само имя Злобина в нем не называлось) в «Воля России», 1926, XI, стр. 187–188, см. реакцию на этот ответ Сизифа (Г. Адамовича) в «Звене» (1926, № 202): «В. Сосинский горячо сетует о порче литературных нравов, усмотрев оную порчу в «Новом Доме». Позднее, вспоминая об этом инциденте, он писал, что «дал публичную пощечину редакции “Нового дома” и вызвал на дуэль одного из редакторов журнала, осмелившегося недобросовестной подборкой цитат из «Поэмы Горы» изобразить Цветаеву женщиной легкого поведения, а «Версты», в которых была опубликована эта поэма, назвать публичным домом!» (Владимир Сосинский, «Она была ни на кого не похожа», «Воспоминания о Марине Цветаевой: Сборник» (Москва, 1992), стр. 372) (на дуэль был вызван один из редакторов «Нового Дома», Ю. Терапиано, см. в письме Луцкого В.Л. Андрееву от 16 марта 1973 г.), ср. также оговорку Сосинского в воспоминаниях об И. Кнорринг и Ю. Софиеве: «В молодости я был то, что принято называть скандалистом и дуэлянтом. Если выступал на литературном собрании, то обязательно с руганью» (Владимир Сосинский, «Поэты русской парижской школы Ирина Кнорринг и Юрий Софиев», «Русская Мысль», 1995, № 4094, 28 сентября — 4. октября, стр. 10).
Тем более недопустима она по отношению к женщине и высоко-талантливой поэтессе [262] .
Прошу Вас, если можете, передать мое искреннее сочувствие Марине Ивановне <Цветаевой> и Алексею Михайловичу [263] и выражение моего глубокого к ним уважения. Не знаю адреса Марины Ивановны, а то бы сам ей написал. В «Нов<ом> Доме» участвовать я, конечно, не буду.
7. Я считаю, что на мне, как на члене Правления, лежит часть ответственности за отвратительный инцидент (хотя председательствовал не я), и я сегодня же сложил с себя обязанности Секретаря в письме Ладинскому, где излагаю мой взгляд на всю эту историю.
262
М. И. Цветаевой. В № 1 «Верст» поэтесса была представлена «Поэмой горы», в которой Злобин усмотрел перекличку с Коллонтай (стр. 37), намекая тем самым на работы последней в области «свободно любви».
263
А. М. Ремизову. В № 1 «Верст» были напечатаны отрывки из книги Ремизова о Николае Чудотворце и статья «Воистину» (Памяти В.В. Розанова). «На нем, — говорилось в рецензии Злобина в части, посвященной Ремизову, — всего яснее видно, как старательно приспосабливают себя «Версты» для обращенья в С.С.С.Р (не говоря о новой, законной орфографии), с каким знаньем выбирают они материал» (стр. 35) и далее шел грубый выпад о некрофильском влечении Ремизова к Розанову, «с которым он, воистину, как с мертвым телом, делает, что хочет» (стр. 36).