Сочинения
Шрифт:
Иное дело «еврейские дела». Строится молодая община, и в этом строительстве я могу быть реально полезным. Строительство это захватывающе интересно. Если бы Вы видели в Палестине то, что видел я [322] , или послушали мой доклад (в Обществе русско-евр<ейской> интелл<игенции> 3/XI [323] ), то согласились бы со мной. Вы знаете — я не сионист, никогда им не был и не буду. Сионизм слишком узок, он только один из возможных путей разрешения «проклятого еврейского вопроса», но сейчас этот путь единственно реален и ему надо помочь в спешном порядке. Я всегда считал, что истинный путь разрешения евр<ейского> вопроса — это путь разрешения общечеловеческой проблемы, но… я убедился в том, что путь этот очень медленный, и «пока солнце взыдет, роса очи выест», а тем временем вырезано 6 мил<лионов> евреев (1/2 всего европ<ейского> еврейства или 1/3 мирового). Все народы пострадали в этой страшной войне, но ни один не пострадал так, как еврейский, ни один не уничтожался с такой дьявольской планомерностью.
322
Луцкий посетил Израиль летом 1948 г.
323
Доклад лег в основу очерка Луцкого «Месяц в Израиле», напечатанного в «Новоселье» (1949, № 39-40-41, стр. 186–197) (воспроизведен в наст. издании).
И нет никакой гарантии в том, что это не повторится (были, ведь, и в «цивилизованной» Англии погромы во время «Эксодуса»).
Поэтому сейчас путь создания еврейской автономной общины (даже государства, хотя я не очень люблю государства) есть путь спешный, путь самосохранения. И если будет новая мировая резня, то лучше уж будет евреям умирать с оружием в руках, чем быть загнанными в газовые камеры, как глупые овечки.
Я продолжаю не быть «националистом», но сейчас вопрос еврейской независимости есть вопрос не теоретический, а практический и неотложный. И поэтому я так «вложился» в евр<ейские> дела и мечтаю потом переехать в Палестину, чтобы помочь строить страну и… чтобы, по мере сил, там же начать бороться против того, что, я знаю, фатально и неизбежно там будет — т. е. против узкого национализма и шовинизма. Это, конечно, явление отвратительное, но если есть народ, которому этот грех более простителен, чем другим, то это, конечно, евр<ейский> народ, больше всех страдавший от национализма других народов. Но простить не значит примириться, и потому я говорю, что с этим «там» надо будет начать бороться.
Да, конечно, как Вы сами пишите, Вы «этим» увлекаться с головой не можете потому, что (говорю это с полной откровенностью и с глубоким убеждением) — как бы Вы не были далеки от антисемитизма, каких бы близких друзей-евреев Вы не имели
Вам этого не понять — для этого нужно быть самому в «еврейской шкуре». Для Вас евр<ейского> вопроса нет, ибо евреи — люди, как другие, хорошие или плохие, для меня он есть, ибо евреев и хороших и плохих — режут. Вы этой резней возмущаетесь, ибо «режут людей», я возмущаюсь еще больше, ибо «режут людей за то, что они евреи», и только за это. В этом вся разница наших восприятий. Теоретически Вы тоже это понимаете, но практически все-таки больнее мне. Подумайте, дорогая Татьяна Алексеевна, и я уверен, что Вы со мной согласитесь.
Теперь — другое. Вашу фразу: «Я думаю, что Вы вообще вычеркнете нас из круга своих ближайших знакомых» — я хочу считать только шуткой. Иначе мне было бы слишком больно… Как Вы могли это написать? И неужели Вы дружбу оцениваете по числу визитов? Я всегда думал и думаю, что дружба — это — раньше всего — полное доверие. Я могу друга не видеть год, огорчаться, что он не приходит (или что я не прихожу), но я всегда чувствую его присутствие около себя и всегда стараюсь понять и объяснить причину его редких «приходов». Мне и в голову не приходит, что он «забыл меня», ибо поскольку я уверен, что мы друзья, я доверяю ему сполна и надеюсь на его ответное доверие. Вы тоже не бываете у нас — я знаю, как Вы заняты, как работаете, как устаете. Я огорчаюсь, но понимаю Вас, ибо сам я тоже работаю, занят и устаю. Но я верю, что при первой возможности я приеду к Вам или Вы к нам — с визитами я не считаюсь — и это будет для меня большой радостью. Вадим [324] бывает у меня 2–3 раза в месяц, я у него 1 раз в год! Но я не думаю, что я люблю его меньше, чем он меня. Просто так выходит. И он это понимает, как и я Вас понимаю. А Вы меня, видно, понять не можете…
324
В.Л. Андреев.
И еще одно в этом неприятном письме с «mises au point» [325] . Саша и Леля мои дорогие и любимые друзья [326] . Как же Вы может<е> думать, что я «по какой-то непонятной причине избегаю приезжать вместе с ними?» Можно ли быть такой подозрительной? Спросите их, сколько раз мы условавливались вместе поехать, а потом не выходило. У меня ведь, кроме «евр<ейских> дел» и моей семьи, есть еще и «любимая belle-mere» [327] , к которой надо иногда экстренно подъехать в воскресенье.
325
С разъяснениями, с выяснениями (франц.).
326
Саша и Леля Позняки.
327
Теща (франц.). Речь идет о Марии Исааковне Мандельберг, матери С. Луцкой (через короткое время после этого письма она скончалась).
Ну, ладно, вот я уже «выворчался» со всей полнотой и теперь мне легче.
Приехал я из Бельфора, не закончив работу, хотел провести суб<боту> и воскр<есенье> дома, не люблю я отлучаться надолго. А приехав, застал маму больной в постели (бронхит). Ей вспрыскивают пенициллин и камфору, и сегодня ей лучше, но я решил остаться здесь и вернусь в Бельфор только на будущей неделе.
От детей имею чудесные письма [328] , внучек мой растет благополучно [329] . Дай Бог, чтобы там поскорее настал мир. Жизнь там тяжелая, но захватывающе-интересная. Если бы Вы знали, какое там горение. Это не мертвое болото Европы.
328
Ада и Давид обосновались к этому времени в Израиле.
329
Речь идет об Иммануэле Бэнишу (1948–1973), первенце Ады и Давида.
Когда же мы увидимся, дорогой друг? Я Вас даже боюсь звать, все зная про Вас и сам за себя тоже ничего не могу предвидеть (все зная про себя). Остается надеяться на Божии Промысел — авось увидимся — у Вас или у меня — и это будет для меня большой и, увы, редкой, радостью.
Сердечно обнимаю Вас и дорогую Эм<илию> Ник<олаевну>.
В<аш> Сема.
<На полях последней страницы> От мамы и Флорочки нежный привет Вам обеим.
Париж, 28/XI <19>52
Дорогая Татьяна Алексеевна,
Вечер памяти Мих<аила> Андр<еевича> прошел очень хорошо [330] . Была настоящая теплая братская сплоченность и атмосфера лучших дней Ложи. Собрание было торжественное, но интимное, т. е. только для бр<атьев> Сев<ерной> Зв<езды>: нам хотелось быть только с нашими. Но был, в виде исключения, специально приглашен очаровательный и так любивший М<ихаила> А<ндреевича> бр<ат> Горбунов [331] . Нас было 22 человека. Отсутствовали только больные (Юра Альперин [332] — грипп, Каффи — неожиданный припадок астмы, А. Маршак [333] , Шварцман II [334] и Вайнштейн [335] ). Мы были в траурных лентах. Абр<ам> Сам<ойлович>, открывая собрание, произнес небольшую, но хорошую и теплую речь, а потом полностью прочел доклад М<ихаила> А<ндреевича> Исповедь Мастера (слова такие знакомые, но голос увы, не тот…) [336] . Потом после небольшого перерыва выступали бр<атья>. Сначала я — с докладом на 20 мин [337] . Потом небольшую речь сказал Мих<аил> Матв<еевич> [338] : горячо, но по-терпогосиански (о прощальном письме не говорил) [339] . Затем Петр Сем<емнович> [340] прочел небольшой доклад — роли М<ихаила> А<ндреевича> в его жизни, но так волновался, что под конец прослезился и не мог продолжать — дочитал ее Кивелевич [341] . Затем Позняк сказал несколько слов (и сказал хорошо), и под конец А<брам> С<амойлович> опять говорил и еще горячее, чем в начале. Разошлись мы по домам — взволнованные и под впечатлением вновь «спаявшейся» [342] Ложи, объединившейся вокруг М<ихаила> А<ндреевича>. Так он и после смерти продолжает мас<онскую> работу среди нас.
330
27 ноября 1952 г. братья Северной Звезды отмечали 10-летнюю годовщину со дня смерти М. А. Осоргина.
331
Дмитрий Георгиевич Горбунов (1884–1975) в это время входил в ложу Вехи.
332
Юрий Михайлович Альперин — племянник А. С. Альперина; член ложи Северная Звезда с 1949 г. Активный участник движения Сопротивления.
333
Александр Осипович Маршак (1892–1975, погиб под колесами автомобиля), сын ювелира и сам ювелир, см. его «Мои юношеские воспоминания» (Русская Мысль, 1974, № 3021, 17 октября, стр. 8; № 3022,24 октября, стр. 8; № 3023, 31 октября, стр. 8). В декабре 1922 г. принят в ложу Космос (см.: А. И. Серков. «История русского масонства. 1845–1945», стр. 145) (по Берберовой, член ложи Северная Звезда с 1925 г., см.: Н.Н. Берберова. Op. cit., стр. 179); руководил Северной Звездой до ее закрытия в 1972 г. (см.: А. И. Серков «История русского масонства после Второй мировой войны», стр. 251); с 1971 г. до смерти казначей общества Быстрая помощь; брат известного хирурга и общественного деятеля Акима Осиповича Маршака (1885–1938), одного из основателей Общества врачей им. Мечникова во Франции (начинал в Космосе, затем в Северной Звезде).
334
Владимир Яковлевич Шварцман состоял в ложе Северная Звезда (1921-?); Шварцман I — его отец Яков Иосифович (1890-?) также член Северной Звезды — с 1933 г.
335
Лев Ефимович Вайнштейн (1893-?), член Северной Звезды с 1932 г.
336
Доклад «Исповедь Мастера» Осоргин прочитал в Северной Звезде весной 1936 г. (см.: А. И. Серков. «История русского масонства. 1845–1945», стр. 200) (включен в кн.: [М. А. Осоргин.] Доклады и речи. Члена Д.: Л.: Северная Звезда. В.: г.: Парижа, 1949, стр. 94-101; фрагмент из этого доклада Луцкий цитирует в воспоминаниях об Осоргине (см.: «Из творческого наследия Семена Абрамовича Луцкого». Публикация, вступление и примечания Олега Ласунского. «Евреи в культуре Русского Зарубежья. Статьи, публикации, мемуары и эссе», стр. 99-101).
337
Луцкий, по всей видимости, прочитал доклад <«О Прекрасной Даме»> (публикуется в наст. издании).
338
М.М. Тер-Погосьян, см. о нем прим. 298 к письму от 23 марта 1942 г.
339
Имеется в виду письмо Осоргина, написанное незадолго до смерти, 14 августа 1942 г.; фрагменты из него приведены в посвященных Осоргину статьях Г. Забежинского («… что будет с Европой, Россией, Францией, человечеством, во мне нет живого интереса. Двуногое в массе, так заполнившее и загрязнившее землю, мне противно, не стоило строить свою жизнь на идеях счастья человечества; но отдельных людей нельзя не любить и не ценить, — люблю и ценю их, и впереди всех нас, мои милые друзья… Остальное — народ, страны, формы социальной жизни, все это выдумки. Я люблю природу России, но «родины» и проч. не вижу, не знаю, не признаю. Удивляюсь, порой любуюсь (или наоборот), но это вздор. И Европа вздор — с ее «культурой». Умирая, не жалею ни ее народов, ни своего, ни культуры, ни разбитых идей. И в смерти — в уходе — не вижу величия. Успел… постигнуть не только нищету философии, но и позор ее нищеты: блестящие порывы и взлеты умов, прицепленных за ниточку у самой поверхности земли! Жалчайшее топотание на месте. Бессилие преодолеть мысль, что мы «избраны». Плесень, наделенная способностью мыслить, и то копошащаяся с каким-то юмористическим Богом (или «принципом мирозданья», или «первопричиной», но всегда с остатками двуногого подобия!), то горделиво его отвергающая и остающаяся с пустой горстью: весь песок и высыпался. Такова вся философия всех веков, всех народов…», «Жизнь и творчество М. А. Осоргина», Новое Русское Слово, 1952, № 14771, 5 октября, стр. 3; далее в письме Луцкий упоминает эту статью) и А. Седых («Весь смысл жизни — общение с хорошими людьми, союз душ, легкий и свободный. Остальное — народ, страны, формы социальной жизни, — все это выдумка… Успел в последние дни, читая между припадками, постигнуть не только нищету философии, но и позор ее нищеты: блестящие порывы и взлеты умов, прицепленных за ниточку у самой поверхности земли… На случай — прощайте, любите меня ушедшим, как любили живым (с критикой, но всегда благожелательной). Этой заметки не стыжусь: если даже и преждевременна, все же не напрасна, пригодится. Я же настолько ясно предстою смерти все эти ночи, что хотелось с вами поговорить и проститься», «М.А. Осоргин», «Новое Русское Слово», 1967, № 19998, 10 декабря, стр. 8); очевидно, это же письмо цитировал также М. Алданов во вступительной статье к книге М. Осоргина «Письма о незначительном»: «Пишу, считая себя обреченным на очень скорый уход из жизни (если ошибаюсь, то не очень) и при каждом припадке мечтая об уходе скорейшем, так как я замучен физическими страданиями; сейчас спокойно говорю то, о чем кричал бы в минуту удушья, если бы мог кричать, не находя воздуха» (М. Осоргин, «Письма о незначительном. 1940–1942» (Нью-Йорк, 1952, стр. XIV).
340
Петр Семенович Иванов (1889–1962), певец, художник, поэт, экономист (заведовал финансовой частью Временного комитета Земского союза). Входил в ложи Северная Звезда (с 1927 г.; с 1932 г. посвящен в 18-ю степень). Северные братья и Астрея. См. письмо к нему Осоргина, датированное январем 1942 г. (Cahiers du Monde russe et sovietique, XXV (2–3), avr.-sept. 1984, pp. 323–324).
341
Правильно M.П. Кивелиович. см. прим. 270 к письму от 11–22 октября 1941 г.
342
Сугубо масонский образ: круг братьев представлялся как неразмыкаемая цепь.
Доклад мой я В<ам> пришлю, когда его прочтут Каффи и Альперин II. Не думаю, чтобы у меня там были «преувеличения» или «трогат<ельные> вещи». Я говорил то, что думал и чувствовал и постарался, кроме всего, связать память о М<ихаиле> А<ндреевиче> с теперешним состоянием Мас<онства>. Живо представляю себе, что он теперь сказал бы, как страдал, видя наш «развал»… [343] Ведь и в прошлом он восставал и против проф<анного> духа и его вопросы были те же самые, что волнуют и нас сейчас. Многие бр<атья> считали М<ихаила> А<ндреевича> своим учителем, но идут ли они по его следам? Это надо было сказать, ибо лучший памятник для М<ихаила> А<ндреевича> это если братья будут чувствовать Мас<онст>во, к<а>к он, если ради памяти его они объединятся вокруг его идей. Многие бр<атья> после собрания одобрили мою речь, но все ли — не знаю — тех <sic>, кого она могла затронуть — молчали.
343
Ср. о послевоенной эпохе в истории русского масонства в Париже. «Когда был закончен ремонт, на улице Кадэ появились оба Устава <Великая Ложа Франции и Великий Восток Франции>, но выяснилось, что отношения между братьями были далеко не дружественные, что возраст и ужас пережитого разрушили последнюю внутреннюю нравственную крепость людей» (Н. Н. Берберова. Op. cit.y стр. 112).
Ваше письмо меня огорчило: почему Вы решили, что я «дуюсь»? Это вообще не в моем характере, и меньше всего по отношению к Вам. Я писал «не беспокойтесь», ибо видел, что Вас взволновало мое предложение поехать в Шабри. Мы с В<ами> об этом говорили, когда завтракали, и я В<ам> сказал, что раз В<ам> это неудобно, то я поеду в другой раз — до или после Вас. А потом Вы еще раз написали мне об этом, будто мы не договорились. Естественно, что, видя В<аше> беспокойство, я хотел В<ас> успокоить. Боже мой, отчего Вы такой трудный человек?.. Ваше письмо я прочел перед тем к<а>к идти на собрание, оно взволновало меня, и это для меня тоже было «неподходящее» время, ибо и я тоже «кое-что» переживал в этот день, и Мих<аил> Андр<еевич> был тоже, хоть кусочком а моим… Читали ли Вы статью в Посл<едних> Нов<остях> о М<ихаиле> А<ндреевиче>, подписанную ВК (это, конечно, не только Вольн<ый> Кам<енщик>, но и Виктор Курилов [344] ). Статья хорошая, не сравнить ее со статьей Забеженского [345] . Вторая статья Мерича (кто такой?) [346] , обыкновенная, но приличная. Будьте здоровы, дорогая Татьяна Алексеевна (не простудились ли Вы?) Сердечно Вас и милую Эмилию Ник<олаевну> обнимаю.
344
Виктор Антонович Курилов (1895–1975), журналист, писатель. В эмиграции с 1920 г. Посвящен в Северную Звезду в 1929 г. Вернулся в СССР (1956). Луцкий по ошибке называет газету «Русские Новости» «Последними Новостями». Имеется в виду статья В. Курилова об Осоргине («Русские Новости», 1952, № 391, 28 ноября, стр. 4–5).
345
См.: Г. Забежинский, «Жизнь и творчество М. А. Осоргина», «Новое Русское Слово», 1952, № 14771, 5 октября, стр. 7, 8.
346
Арсений Мерич — псевдоним Августы (Августины) Филипповны Даманской (1875–1959) — писателя, журналиста, переводчика, литературного критика, мемуариста. Осоргин положительно отзывался о ее литературной деятельности, см.: М. Осоргин, «Ей и о ней», «Дни», 1928, № 1362, 18 марта, стр. 3.
Мама и Флорочка Вас обеих обнимают.
Ваш Сема.
<На первой странице «вверх ногами» над обращением> Вчера получил, наконец, письмо от Аденьки. Мы волновались, ничего не имея 3 недели. Слава Богу, у них все благополучно. А письмо лежало в изр<аильской> цензуре 14 дней.
Письмо к А.С. Альперину [347]
Париж, Пятница 28/ХII <19>45
347
Об А. С. Альперине см. прим. 291 к письму Луцкого М.А. Осоргину от 23 декабря 1941 г.
Данное письмо к Альперину тесно связано с завершенным Луцким за полгода до этого трактатом «Письма к брату», в котором он обосновывал новые взгляды на значение и организацию современного масонства и в частности рассуждал по поводу снятия с него ритуальной тайны и допущения в ложи женщин. Луцкий полагал, что для того, чтобы избежать гибели, Вольным Каменщикам необходимо «обмирщиться» и стать «легальным» источником духовного обновления общества. Этой новой философии масонского братства он дал имя Ордена Религии Сердца. Вероятно, эти идеи были затронуты в докладе, с которым Луцкий выступал 13 декабря 1945 г. на заседании ложи Северная Звезда «в связи с решениями конвента Великого Востока об активной работе в профанском мире и так называемой «экстерриоризацией» <…> Положения его доклада вызвали критику со стороны Г.И. Газданова, К.П. Новоселова и других членов ложи, которые считали, что масонство никому, кроме самих вольных каменщиков, не нужно, и подвергли беспристрастному анализу излишне оптимистические выводы С. А. Луцкого о скором процветании масонства в мире», — пишет историк русского масонства в эмиграции (А. И. Серков. «История русского масонства после Второй мировой войны», стр. 215). Бурные дебаты по этим вопросам продолжались и на заседании 27 декабря. «Решение о сохранении «статус-кво» во взаимоотношениях с Великой Ложей Франции, — продолжает тот же автор, — привело к тому, что из Северной Звезды 27 декабря 1945 г. решил выйти масон с большим стажем Н. Б. Глазберг» (Ibid.). Этим заседанием и было вызвано публикуемое ниже письмо Луцкого А.С. Альперину, свидетельствующее — в широком смысле — о послевоенном состоянии русского масонства и в более узком — о настроениях самого автора письма, склонного к его решительному реформированию.