Чтение онлайн

Родной мой Абрамушка, опять письмо от этого неугомонного Семы! Что же поделаешь? Если бы вчера я мог говорить, то не писал бы сегодня: я задыхаюсь от наплыва мыслей и чувств, о которых не с кем мне поделиться. Ты знаешь, как мне трудно говорить, и, как назло, выходит так, что когда я дохожу до состояния «белого каления» от непонимания или от упорства братьев и мог быуже по-настоящему говорить — в этот момент я слова не получаю и совершенно бесплодно опаливаю душу невылившимся наружу огнем. Что же — твоя вина, теперь терпи и страдай, читая мое длинное послание! На то ты и отец— игумен наш [348] !

Я уснул сегодня ночью около 4-х ч. утра — все время ворочался, кряхтел и кипел, без конца, без конца думал и произносил про себя «сокрушительные» речи. Вчерашнее собрание меня потрясло — особенно твоя речь, которая так обрадовала меня, хотя немного и огорчила. Обрадовала тем, что ты согласился со мной на счет «тайны имен» и женщин. Меня поражает, как другие братья не умеют отличать тайны участия в М. от тайны нашей внутренней работы. Тщетно я приводил пример жрецов древнего Египта (и Греции), у которых, действительно, были свои тайны, никому, кроме посвященных, не открывавшиеся, но которые никогда не скрывали своего жреческого звания и пользовались только всеобщим почетом. Тщетно указывал им на вред, приносимый Му этой благополучной тайной имен. Воистину: «il n’y a pas de sourd pire que celui qui ne veux pas entendre»!.. [349] Но… как полезно иногда ехать с братом по metro!

Я ехал с X и по дороге продолжал с ним спорить (при этом он кричал так, что привлекал внимание всех окружающих, но на меня этот крик уже не действует: он так же точно кричит и вдохновенно волнуется, даже говоря об электрическом утюге!). Мы спорили о «тайне имен», и он вдруг с ужасом хватает себя за вихры и начинает вопить: «Боже мой, да представляете ли Вы себе, что будет со мной, если узнают, что я масон! Ведь мне житья ни от кого не будет!» Вот она — истинная подоплека желания «тайны» у многих! Боязнь неприятностей, жизненных осложнений, попросту — житейская трусость… Это печально и трагично. Я сам знаю, что если бы мы все сразу вдруг «открылись», то многим из нас пришлось бы невесело. Ну так что же! А разве весело жить и знать, что все идет к чорту? И культура, и мораль, и само Масонство… Разве не трагично это и разве не было бы прекрасно, если бы мы все пострадали? Разве можно увлечь людей иначе, чем жертвой и страданием, каким-то искуплением за высокую идею? Я знаю, что если бы на моей службе узнали омоем мас<он>стве, то и прогнали бы меня. И, верь мне Абрамушка — я был бы счастлив, счастлив, счастлив пострадать за М-во, и те, кто знает меня и любит, может быть, захотели бы узнать и полюбили бы М-во… Другой бр<ат> испугался при мысли, что ему житья не будет от жены, которая захочет быть мас<он>кой («а вдруг ее не примут, вот-то мне влетит!»), и успокоился только, когда я сказал, что могут быть ложи чисто женские с Дост<очтимым> Маст<ером>, назначаемым G.О. [350] , и что тогда и жена от него ничего не сможет требовать… Как все это мелко, какая обывательщина, какое отсутствие горения, понимания и готовности к жертве… Но я отвлекся в сторону. Я хочу сказать тебе, что меня огорчило в твоем слове. Ты говорил, что М-во не организация «делания добра» и о моих «бригадах», и мне хочется, чтобы ты, раз навсегда, понял меня. Конечно, М-во не «фабрика добра», а «фабрика добрых душ», вернее, «университет добра». Мы обтачиваем друг друга и потом «излучаем» наше душевное сокровище на проф<анскии> мир. Но, Абрамушка, подумай, куда годятся университеты без «практических занятий»? Если бы студенты занимались практич<ескими> занятиями не в унив<ерситетских> лабораториях, а дома или «в миру», что из этого получилось бы? Надо ведь считаться с косностью и ленью «студентов». Сколько братьев знаем мы, которые уходят взволнованными и «облагородившимися» после наших высоких и прекрасных разговоров, а потом «в миру» тихо спят и ничего почти не излучают. Есть такие добрые сердца, которые от природы вялы и легко засыпают, хотя они и загораются легко. И таких надо будитьдействием. И есть еще такие, которые просто не умеют делать добро, не знают, как за это взяться. Вот о таких вялых и неумелых я и думал, говоря о необходимости маленьких «отрядов» по срочным поручениям в острые моменты жизни. Не то важно, что они таким образом сделают какое-то маленькое добро, а то, что они будут разбужены и тогда уже сами от себя «в миру» будут творить добро, может быть, гораздо большее по личной инициативе, по внутреннему импульсу. Счастливцы — ты и Тер<-Погосьян> [351] и Кив<елиович> [352] оттого, что Вы не вялы, Вы не спите в проф<анском> миру и Вы умеете, но как все счастливые люди Вы (как это ни странно!) — эгоистичны и слепы, т<ак> к<а>к ничего не делаете для «малых сих» — для меня и для других, для тех, кто не умеетили вял, для тех, кого надо научить или растормошить. Вот для этих-то (а их у нас большинство) нужны «поручения», из них иногда надо составлять «бригады», о них, «голодных по добру», Вы, «сытые в добре», должны позаботиться. Но Вы о них забываете, т<ак> к<а>к, делая сами, думаете, что все сделают… Вот смысл моих слов об «отрядах», и смешного в этом ничего не может быть.

Но здесь у меня вдруг перед глазами всплывает Кивилович <ж> с его нелепым вопросом: «а где это, вообще, сказано, что масоны должны делать добро, как можно доказать, что надо любить людей?» Когда «философия» доходит до такого абсурда, она становится пустой говорильней, и доказательство этому в том, что сам же Кив<елиович> все время старается делать добро. Вообще, когда он подымается на «высоты» и начинает говорить, что цель М-ва «искание связи человека с миром, с Природой» — мне становится не по себе. Повторяю, это уже не золоторогий олень Мих<аила> Андр<еевича>, который бежит по земле [353] , это уже погоня за золотокрылой птицей в небе и полный отрыв от земли. Когда-нибудь он или его потомки поймают эту птицу, увидят правду или Бога, поймут связь с Природой, но… им уже некому будет об этом рассказать: люди к этому времени перегрызут друг друга, а сама земля обратится в электронный поток. Конечно, если бы я жил одинна острове, я сам искал бы эту связь с Природой, но когда я живу в обществе людей(и людей несчастных), я ничего другого, кроме своей связи с людьми, искать не могу и эту связь могу находить только в любви и в братстве. И только осуществив эту связь, я могу заняться исканием связи с миром, что тоже крайне и волнующе интересно и увлекает меня не меньше, чем Кив<елиовича>. Бог ты мой, до чего доходит, однако, у нас любовь к философствованию и притом бесплодному… Ты говорил также, Абрамушка, о моей «наивности», о моем «высоком парении», отрыве от земли, утопичности и т. д. Поверь мне, друг мой, что я совсем не наивен: то, что ты принимаешь за наивность, есть только проявление страстной веры в человека, той веры, которая горами движет [354] . Я вполне реален, зорко смотрю и многое вижу. То, что ты принимаешь за наивность, есть еще бесконечное желание быть всегда искренним и откровенным до конца. Я всегда готов догола раздеться душевно перед людьми и жду от них того же (в этом, мож<ет> быть, и есть немного наивности) — не считай же это целомудренное желание отдать себя целиком проявлением душевного беспутства… Мой план Ордена Религии Сердца не более фантастичен, чем план полета на Луну, который (верь мне) не в далеком будущем будет осуществлен. И план мой тоже будет осуществлен. Это будет трудно, т<ак> к<а>к трудно победить инерцию людей, привязанность к старым традициям, трудно побудить их создать новую традицию. Но трудно было также и построить первый аэроплан… Абрамушка, пойми: то, что осветило меня (к<а>к я писал тебе из Лиона [355] ) и стало целью моей жизни, настолько во мне и настолько уже вне меня, что оно уже само несет меня, и я плыву в нем с горячим сердцем и с ясной головой, счастливой оттого, что плыву, и убежденный в том, что за мной (если не сейчас, то позже) поплывут и другие.

Но о Религии Сердца я заговорил только оттого, что ты о ней заговорил. Первой целью, которую я поставил себе в моем докладе, было обновление М-ва. Это казалось мне более легко и быстро осуществимым, чем организация Ордена Религии Сердца. И в обновленном М-ве я смог бы потом легче найти братьев, которые помогли бы мне для создания Нового. Давай поэтому не говорить больше об этом, постараемся попросту спасти М-во от гибели.

[Я только хочу сказать тебе (не могу удержаться), что, продолжая думать о Новом Ордене, я пришел к выводу, что будет лучше и глубже и шире, если его символика будет построена не на искании слов ненаписанного 5-го Евангелия (слов Иисуса), а на искании слов внутреннего Евангелиясоборного Человека, будь то пророки, Иисус, Будда или Конфуций, Сократ или иной мудрец и святой.]

А теперь хочу вернуться к делу.

Я не согласен с тобой насчет комиссии и вот почему. Представь себе, что комиссия отвергнет какой-нибудь пункт (скажем, о женщинах). Следовательно, она предложит Ложе текст резолюции, в которой о женщинах не будет сказано, и о них, следовательно, голосования не будет. А вдруг в Ложе как раз большинство за женщин?

Не лучше ли поступить так: мы обсуждаем в Ложе каждый пункт и голосуем его, а потом поручаем комиссии отработать наши мотивы и составить резолюцию для G. О. на основании принятых пунктов. Думаю также, что хорошо было бы, если бы мы собрались у тебя с несколькими братьями, особенно близко принимающими к сердцу наши дебаты, напр<имер>, с Кив<е>л<иовичем>, Тером и Кристи (Сашу [356] бы тоже надо было, да он очень уж сейчас вял и аморфен). Может быть, мы тогда легче бы договорились и выработали бы такой «негласной» комиссией общую линию.

Во всяком случае, если бы мы даже не договорились, то поняли бы мотивы друг друга и, оставаясь каждый при своем мнении, все же облегчили бы дебаты в Ложе. Абрамушка, если ты не хочешь, чтобы я «лопнул» от напряжения, дай мне слово в начале буд<ущего> собрания. Я скажу приблизительно то, что пишу тебе и прочту при этом текст проекта ответа на вопрос Конвента. Из него ты и братья увидите, что я сам считаю, что проведение этих «реформ» надо вести постепенно и осторожно. Но ответ франц<узскому> М-ву дать мы обязаны, мы должны бросить камень в застоявшуюся воду: пусть пойдут круги по воде, пусть беспокойно заквакают лягушки, пусть все придет в движение. В этом наш долг, долг русских масонов.

Париж 22/V <19>51

Родной мой Вадимушка,

…Короче говоря, я, конечно, свинтус, но… и т<ак> д<алее> и т<ак> д<алее>… Да и ты тоже хорош, считаешься со мной письмами, но, конечно, я знаю и понимаю и не сомневаюсь и т<ак> д<алее> и т<ак> д<алее>… А жизнь течет в нашем абсурдном мире, и надо только употребить всю силу воли, чтобы самому не впасть в абсурд и сохранить человеческий лик, по образу которого нами создан и сам Господь Бог [358] . Впрочем, все хорошо, и за одну улыбку друга можно простить и весь всемирный Содом. Вот только, что улыбки стали редки…

Когда же ты, Вадимушка, приезжаешь и все твои дорогие и Володя дорогой со своими [359] ?С нетерпением жду Вас. Знаю, что буду с Вами много спорить, но любви моей это не уменьшит. Была у нас вчера Олечка [360] . Что за прелесть девочка! Мы все в нее влюблены. И нам после ее ухода даже казалось, что это Адинька была у нас в гостях. Мы много с ней говорили о Вас, о ней, читали и разбирали новую поэму Валентиниада (омерзительная пакость!), Олечка рассказала нам, как ты по утрам хочешь сварить завтрак и все будишь Олю [361] («где кнопка, чтобы зажечь машинку?»), а я рассказывал ей, какую изумительную овсянку я готовлю по утрам для нас всех и что надо делать, когда кастрюлька с овсянкой каким-то дьявольским манером переворачивается и содержимое оной жидкой и липкой кашицей покрывает пол (не тряпкой надо вытирать, а сначала подобрать веничком на лопатку, а потом уже тряпкой. Это все знать надо…). Потом я вспомнил, Вадимушка, что ты у меня «зажулил» мой экземпляр «Воспоминаний об отце» [362] и категорически потребовал его возвращения вместе с Вами. Да, Олечка совсем прелесть — чистая и весенняя. Поздравляю Вас с таким Солнышком…

10 мая Абраму исполнилось 70 лет [363] . Мы его тут вот чествовали, но без речей (иначе он собирался увильнуть). Ложа поднесла ему в подарок новое издание Ренана (первые 4 тома, что вышли). Остальные 3 тома поднесем ему к 80-летию. Моей маменьке скоро будет 80 лет [364] (дай ей Бог жизни и радости до 125! [365] ), а она, кокетка, жулит, когда мы с ней играем в анг<лийского> дурачка, очень живо ведет со всеми разговоры на политические и литературные темы (перечитывает сейчас Щедрина и даже хозяйство забывает, так увлекается), и Абрам называет ее своей «барышней». Вот только ревматизм ее сильно мучит, но по утрам она тоненьким голосом напевает «а молодость нэ вернется, нэ вернется она», или «дiд бабу продае, никто гроша не дае». Она изумительная прелесть, бодрая, мудрая и добрая. А Флорочка [366] и я, как всегда. Не меняемся и, кажется, не стареем (но с такой молодой мамочкой и постареть нельзя). Флорочка трет (больных и кастрюли), а я — летаю в Бельфор [367] , летаю в мечтах, пишу стихи в формулах и творю формулы в стихах. От детей имеем все время весточки. Жизнь там тяжелая, но бодрость духа у них поразительная. Имочке скоро 3 года [368] , Сильвочке (или, как я ее называю, Сливочке) уже год и два месяца [369] — скоро одного женим, другую замуж выдадим и станем мы пра-прабабушкой, прадедушкой и «пра-большая тетя». Ну, братик, до свиданья, до скоро свиданья. Крепко и нежно тебя и дорогих твоих и Володю дорогого со своими и дорогую Ольгу Евсеевну [370] обнимаю и целую.

В<аш> Сема.

Париж, 2/I <19>54

Родной мой Вадимушка,

Если я буду продолжать ждать, чтобы ко мне пришло «вдохновение» на письменный подвиг, то, вероятно, прожду еще год! Но больше ждать я не могу: во-первых — твой день рождения, дорогой мой братушка [371] , по случаю которого всем сердцем желаю тебе и всем твоим дорогим здоровья телесного и душевного, радости и счастья, во-вторых — Нов<ый> год, по случаю которого ко всем этим пожеланиям прибавляю еще мечту о Мире для Человечества. Твое большое письмо [372] (настоящий «Фрегат “Паллада”» [373] — читал его 45 мин<ут>) доставило мне большую радость. Я, признаться, уже перестал надеяться иметь от тебя письмо и все ломал голову — чем я тебя огорчил, за что ты сердишься…И все собирался спросить тебя об этом. А потом, получил «Фрегат», обрадовался, прочел, решил, что сейчас же отвечу, и…и… «довлеют дневи злоба его» — так и не раскачался…