Чтение онлайн

– - Я, наоборот, хорошо это себе представляю.
– - Зарплату через две недели не перестанут платить.

– - Если ты о ней сам не позаботишься.

– - Ты же не можешь сам позаботиться о своей зарплате.
– - Могу.
– - Каким образом? Через что? Через сдачу чего-то в наем?
– - Естественно!

– - Нет, извини меня, найдутся очень шустрые мальчики.
– - Где?
– Которые по лабораториям, которые в экспериментальном производстве, которых больше, чем тебя численно.
– - Подожди.
– - У них же такое право голоса, как у тебя. Они быстро это все "прихватизируют" в отличие от тебя, пока ты в этом всем разберешься, тебя уже не будет.
– - Ты пессимист в этом плане.
– - Я не пессимист, я реально смотрю на вещи. Снова появляются Леафар и Ром: -- Из того, что ты мне поведал, -- говорит Леафар, -- ваша жизнь в Анаукс была подобна армейской. То есть ваша задача состоялав в том, чтоб верой и правдой служить науке. Остальное -- уже не ваша забота. За вас думали другие -- как обеспечить вам условия для "службы" и материальные блага, которые зависели строго от чина. Но все же есть самое существенное отличие между образом жизни Анаукс и образом жизни в армии. А армии даже в самые мирные и спокойные времена всегда присутствует дух борьбы, дух постоянного напряжения, обусловливающего необходимость быть готовым к отстаиванию тех принципов и идеалов, для которых каждая конкретная армия существует. В Анаукс образ жизни не предполагал наличие такой необходимости. Вот почему, когда наступило время, требующее борьбы за сохранение...

В это время на экране меняется сюжет и в кадре появляется Михаил Алексеевич Лаврентьев. Он, гордо улыбаясь, стоит в торжественнй позе за кафедрой и с пафосом провозглашает:

– - Я испытываю глубокое удовлетворение оттого, что мне довелось участвовать в организации научных центров в Сибири и на Дальнем Востоке, в мобилизации науки на решение больших проблем развития этого богатейшего края. В год двадцатилетия Сибирского отделения его деятельность была рассмотрена Центральным Комитетом КПСС. В принятом постановлении говорится: "Сибирское отделение Академии наук СССР с его институтами, филиалами, опытнопроизводственными отделениями стало крупным научным центром"...
– После завершения чтения фрагментов этого постановления Михаил Алексеевич заключает: -- Все мы, кто участвовал и участвуют в создании и работе Сибирского отделения, горды такой высокой оценкой. Она означает, что крупный государственный эксперимент, начатый в 1957 году с образованием в Сибири мощного научного центра, привел к успеху"... На смену Лаврентьеву экран являет крупным планом портрет академика Коптюга. Лицо выражает озабоченность и усталость. Под фотографией бегущие буквы слагаются в текст: "Валентин Афанасьевич Коптюг возглавлял Сибирское отделение семнадцать лет. И выпали на долю третьего председателя такие испытания, которые первым двум -Михаилу Алексеевичу Лаврентьеву и Гурию Ивановичу Марчуку -- и в кошмарном сне не могли явиться. Науке -- голодный паек. Конвульсии бесплатного образования. Непомерные счета за "инфраструктуру" от ошалевших в борьбе за выживание ведомств. Утечка, утечка, утечка мозгов, созидательной энергии, надежд на нормальное развитие страны, безоглядно наживающей новые недуги -вместо разумного лечения старых..."

На экране меняется сюжет, и новый кадр представляет украшенную атрибутикой государственного праздника улицу Академгородка. На площадке у дома культуры "Академия", на котором транспарант со словами: "С праздником" стоит группа пожилых людей, очевидно, ветеранов, одетых в весьма унылую верхнюю одежду весеннеосеннего сезона (плащи, куртки). Их лица и лица стоящих у подножья ступенек слушателей щемяще грустны и усталы. Несоответствие всего этого словам исполняемой ими под гармошку песни, могло бы послужить иллюстрацией лицемерным догмам, в которых прошла их молодость, когда они сеяли, так и не проросшие мечты и надежды на достойную жизнь. Посидим похорошему, Пусть виски запорошены, На земле жилипожили мы не зря. Улица с ее обитателями с экрана исчезает.
– - Так, какой же ответ ты бы дал, названию своей книги, любезный друг мой, -- обратился Леафар к Рому, как только они вновь появились на экране.
– - Все же, как ты думаешь, создание Анаукс, сама эта идея -- утопична или идея вполне реалистична, но в этой Державе просто не было условий для ее реализации?
– - Я долго думал над этим, но не пришел еще к заключительному ответу. Я могу с тобой поделиться лишь своими рассуждениями.
– - Ром немного передохнул и продолжил: -- Ну давай представим, что такую Анаукс решили бы создать в какойнибудь другой традиционно демократической благополучной богатой Державе...
– - Я полагаю, что там это вообще нереально, даже немыслимо, -- сказал Леафар, -- ибо в демократической стране никто бы не согласился с такой формой материального вознаграждения за труд, какая существует в Анаукс, не согласился бы с тем чтоб ему кто-то определял размер жилища, условия приобретения продуктов питания и так далее, чтобы ограничивали какую-либо свободу...
– - Я понимаю, -- сказал Ром, -- но, согласись, что, с точки зрения организации научных исследований, сотрудничества ученых, создание такого комплексного центра, где ученые разных направлений науки имели такую уникальную возможность совместно...
– - Извини, любезный друг, может, тогда, в той Державе это и имело какойто смысл... Хотя я не совсем уверен, что это столь значимо для создания комплексных проектов, взаимодействия и так далее, ибо в таких случаях для ученых, очевидно, не так уж принципиально: перейдет он дорогу для встречи с коллегой либо доберется до коллег каким-то транспортом. К тому ж я не думаю, что все научные взаимосвязи каждой Лаборатории Анаукс замыкались только на Лабораториях самой Анаукс. Очевидно, что они распространялись и на другие города, как Державы, так и за ее пределами. Так что эта географическая близость не так уж принципиальна. А если говорить о современности, то при нынешних средствах коммуникации это уже вообще не имеет смысла. Сейчас можно, не выходя из кабинета, ощущать себя связанным со всем миром и получать какую угодно информацию...
– - Ты, конечно прав, но ничто не заменит людям сам факт непосредственного общения...
– - Я согласен, мой друг, но для этого и устраиваются такие симпозиумы, где мы с тобой сейчас пребываем.
– - Но мы, любезный коллега, -- сказал запальчиво Ром, -говорим о разных предметах. Когда я говорю о непосред ственном общении, то имею в виду ту интеллектуальную ауру, интеллектуальный воздух, которым была наполнена Анаукс. Это трудно передать словами, но, поверь, что у анауксов даже лица были особенные, одухотворенные.

Снова возникает экран в экране. Седовласый мужчина неопределенного возраста, подтянутый, в голубых джинсах и белой футболке, стоя у дерева, говорит: -- Понимаете, вот говорят, что мы -- жители Городка. Но нет, это неверно. Не мы жили в Городке, а Городок жил в нас... Городковцы создавали эту маленькую страну для себя. Поэтому их не страшили никакие трудности. И если б не в Сибири, то где-то что-то подобное бы появилось на свет. Ведь это же не случайно, что Кукин написал свою знаменитую песню "Город"... Это само по себе поразительное доказательство того, что что-то подобное Городку было уже спроектировано в сознании тех, кто нес в себе искры романтики того времени... Сюжет на экране меняется, и в кадре появляется пустой конференцзал Дома ученых. За кадром звучит голос Кукина: -- Я написал эту песню до того, как узнал, что на свете есть Академгородок. Однажды я туда попал. Я понял, что эту песню можно как раз посвятить Академгородку.

Горы далекие, горы, туманные горы... И улетающий и убегающий снег. Если вы знаете гдето есть город, город Если вы помните, он не для всех, не для всех. Странные люди заполнили весь этот город: Мысли у них поперек и слова поперек. И в разговорах они признают только споры, И никуда не выходит оттуда дорог. Поездом -- нет, поездом мне не доехать И самолетом тем белее не долететь. Он задрожит миражом и откликнется эхом, И я найду, я хочу, и мне надо хотеть. Снова на экране смена сюжета, и на скамейке сидят Ром и Леафар.
– - Если б ты знал, мой друг, -- говорит крайне эмоционально, даже сентиментально Ром, -- как сильна ностальгия у меня по тому времени. Это трудно передать, но я бы отдал многое, чтоб мои дети имели счастье окунуться, пожить в этой атмосфере...
– - Мой любезнейший друг, если б ты задумывался, то понял, что невозможно ту "неповторимую" атмосферу начала жизни Анаукс повторить , потому что ты сам сказал, что она неповторима . Правильно говорят, что не вы жили в Анаукс, а Анаукс жила в вас. В другом поколении уже будет жить другая республика, и она не может не отличаться от той, которая жила в вас, потому что это поколение отличается от вашего. Анаукс была прекрасна тем первым мигом своей жизни. Это одноразовое с очень ограниченным временным периодом жизни создание. Такова жизнь, которую нельзя остановить в ее вечном движении. В этом и была, очевидно, утопичность Анаукс, что ее основатели просто не задумывались над этим. Они жили как бы сегодняшним днем.
– - Но их мечты были устремлены в будущее, -- вставил Ром.
– - Вот в этом и парадокс, -- сказал Леафар, -- абстрактно они грезили о будущем, а конкретно ... Беседа прерывается появлением Анатолия Бурштейна и Замиры Ибрагимовой. Попивая чай, они о чем-то вспоминают.

– - Да, -- говорит Анатолий Израилевич, -- во всем, что мы делали, конечно, было немало романтики, характерной для того времени. Будущее представлялось только лучшим, а в Академгородке и вовсе прекрасным.
– - Очень грустно, -- говорит Замира, устремляя кудато -- то ли в прошлое, то ли в будущее свои жгучие пронзительные прекрасные очи.
– - Потому что не мне бы сидеть перед этим объективом. Были люди подостойнее, поярче, поинтереснее меня. Они могли рассказывать, чего хотели, что делали и оценивать получившееся... Мороз проникал во все щели окон и дверей авто буса, и холод сковал все тело. Эта нудная поездка продолжалась уже около получаса, и Инге казалось, что ей не будет конца. Зато закутанная в тяжелую клетчатую шаль поверх шубки и валенок разрумянившаяся Анюта, вертясь на коленях у папы, громко распевала: "Пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет мама, пусть всегда будет небо, пусть всегда буду я!". Вскоре за окнами в темноте, разжиженной густыми снежинками, сквозь деревья замелькали огоньки окон, и через короткое время автобус остановился.

– - Вот и приехали, -- сказал весело Александр и, выждав, пока выйдут с трудом поднимающиеся с передних мест замерзшие, как и он, пассажиры, проскочил вперед с Анютой и, подав руку жене, помог ей сойти со ступенек.
– Это совем близко. Буквально несколько шагов, -- сказал бодрым тоном Саша, желая хоть "морально" обогреть оцепеневшую от мороза жену. Это "совсем близко" оказалось труднодоступным. Пришлось плутать долго на пятачке микрорайона с однотипными домами в поисках того из них, в котором живут Максимовы.
– - Я здесь был всего раз, правда, в дневное время, -- словно извиняясь, говорил Саша.
– - И ейбогу, был убежден, что найду сразу же. Видно было, что он и сам в отчаянье от жалости к своим замерзающим "женщинам".
– Судя по всему, вы по тому же адресу, что и я, -- услышали они за спиной мужской голос.
– - К Максимовым?

– - Да, да, -- сказал обрадованно Саша.
– - Так вы уже у цели. Вот их подъезд, заходите и прямо на четвертый этаж.
– - Он ловко придержал дверь.
– А там вам уже не нужно будет искать, по шумугаму распознаете нашу компанию, -- сказал он. Уже не помня себя от холода, Инга переступила порог подъезда, теплый воздух которого принес ощущение подобное сбывшемуся счастью.

– - Меня зовут Юра Федоров. А вы откуда такие накутанные?
– - спросил он весело, догоняя устремившегося вверх с Анютой на руках Сашу.
– - А мы из города. Долго ждали автобуса в городе, плутали здесь, вот мои "дамы" и замерзли совсем. Ну как ты, отходишь?
– - спросил тут же Саша, обернувшись к Инге.
– - Да, ничего страшного, все нормально, -- ответила она, уже в который раз убедившись в том, что самое большое блаженство из всех возможных -- это замерзшему человеку оказаться в тепле. Как только они нажали кнопку звонка, открылась дверь и радостная орава таких же, как они, молодых людей окружила их дружелюбными возгласами приветствий.

Высокая, стройная, с густой копной вьющихся волос женшина с сверкающей радостью улыбкой, протянув руку, представилась:

Я -- Мария. Пожалуйста раздевайтесь, располагайтесь. Сапоги можете оставить здесь, прямо под вешалкой, -- указала она на протянувшиеся вдоль коридорчика крючки. Затем присела на корточки, обращаясь к Анюте: -- А тебя как зовут?
– - Анюта, -- довольная собой произнесла девочка.
– - А сколько тебе лет?
– - Два годика, -- с самодовольством ответила малютка.
– - Уже два годика! Ты совсем взрослая! Скоро мы тебя отведем туда, где много друзей. Вы не беспокойтесь, -- обратилась Мария к Инге, уловив ее вопросительный взгляд, -- это у нас такой порядок. Мы всегда во время больших сборищ отводим всех детишек в одно какоето место. Сегодня -- это будет у Зелинских, которые живут прямо под нами. Они скоро зайдут.

– - А кто же за ними смотрит?
– - спросил Инга, ощущая какое-то недоверие к такому способу избавления от детей во имя собственного удовольствия.

– - А вот пройдемте, -- сказала Мария, выражая искреннее желание расположить к себе новую знакомую. Едва засунув еще не отошедшие от мороза ноги в туфли, которые взяла с собой на смену не очень новым и не очень красивым сапогам, Инга медленно последовала за хозяйкой. Из крошечного коридорчика хрущевской трехкомнатной "распашонки" они, сделав два шага, оказались в кухне, заполненной запахом салата "Оливье". На стекле той стороны кухонной двери, которая обращена к комнатам, висел список фамилий, среди которых Инга увидела и их.

– - Вот это -- список, следуя которому наши папы будут, сменяя друг друга, смотреть за детишками. Их в сумме немало и разных возрастов: от одного года до восьми лет. Папы попеременно будут читать им книжки, играть в игры, а потом уложат спать. Но при этом все равно они по очереди будут с детьми. Поскольку нас много, то каждому придется быть с ними полчаса. Так что никто из папаш и не почувствует неудобств.
– - Интересно, -- сказала Инга, глядя на список как на диковинку.
– - Ведь у нас здесь почти ни у кого нет родителей, бабушек и дедушек. Мы здесь, чтоб жить самостоятельно, ни на кого не возлагая своих забот. Поэтому мы таким образом освобождаем себя от неудобств присутствия детей и в то же время освобождаем детей от тягот томления на взрослых вечеринках, которые -- важнейшая часть нашего образа жизни.
– - А как же вы обходитесь, если, например, ребенок заболел и его нельзя отправить в сад или в ясли, кто вам помогает?
– - спросила Инга.
– - О, это -- просто. Никаких проблем. У нас в институтах нет строгого режима дня. Ведь в науке все равно все работают по двадцать четыре часа в сутки, и нас никто не гоняет палкой отсиживать часы. Поэтому когда нужно посидеть с ребенком дома, мы ходим в институт по очереди. Например, утром муж, после обеда -- жена, или наоборот. В это время подошел высокий, стройный, подстать супруге, хозяин и с искренней доброжелательностью представился, слегка поклонившись, как акткер перед публикой: -- Павел! Рад что вы добрались благополучно. Я понимаю, что это нелегко в такую погоду. Но все же замечательно, что вы с нами в этот вечер. У нас здесь сегодня в основном химики и некоторые примкнувшие к ним математики, -- при этом он, слегка подмигнув, положил руку на плечо Саше, дав понять, что именно его он имеет в виду. А лириком, очевидно, придется быть вам, Инга... Ведь, насколько мне известно, вы гуманитарий и будете единственной среди нас, людей сухих и зацикленных на формулах, -- он улыбнулся, не разжимая губ.
– - Мне также известно из достоверных источников, -- продолжал Павел, -- что Саше уже выделили квартиру и вы скоро будете жить по соседству. Это прекрасно! Вот с наступлением весны сразу же отправимся в лес за медунками. Ну что ж, пора представить вас нашей компании. Инга дружелюбно улыбнулась, и они, свернув налево, за кухонную дверь, оказались в средней, самой большой, примерно 17 кв. м комнате. Здесь стоял диван, рядом, у окна -- маленький треугольный неполированный журнальный столик с двуям креслами, напоминающими большие круглые пьялы на тонких металлических подставкахножках. В противоположном от дивана углу на другом журнальном столике стоял небольшой телевизор "Рекорд" с антеннойусиками. Дощатый пол с большими щелями был покрыт светлокоричневой, уже вытершейся краской. Стены были увешаны стенгазетами, посвященными торжеству, фотографии хозяина -- виновника торжества -- были вмонтированы в картинки, вырезанные из журналов и газет. В результате Павел представал то королем, то дворником, то на лошадях, то на верблюдах, и т. д. Все сопровождалось смешными надписями и ремарками. Из-за малого количества мебели комната казалась большой и вмещала, человек сорок гостей. Все они говорили на профессиональные темы. Громкое звучание научной терминологии в перемешку с модными здесь словечками вроде: "старик" в обращении друг к другу, выражениями типа "раскрутил проблему на всю катушку" и непрерывный хохот от шуток создавали атмосферу какой-то праздничной феерии. Бросалось в глаза, что все присутствующие очень симпатичные, даже красивые внешне -- как будто их отбирали не только по научным успехам, а и по внешним данным. Женщины красиво одетые, подтянутые, свежие, готовые расхохотаться, поддержать шутку по любому поводу, что иллюстрировало их психологический комфорт и удовлетворенность жизнью. Все тут же окружили новых гостей и, представившись, дали волю своему доброжелательному, какому-то особенному, солидарному любопытству: откуда приехали, какой вуз, аспирантуру кончали, кто научный руководитель, какие научные планы после защиты диссертации, в каких походах бывали, о горах, о лыжах, -- обо всем, что не имело никакого отношения к Инге и ее жизни. И потому, где всерьез, а где со свойственным ему юмором на все вопросы отвечал Саша. Инга, с одной строны, испытывала ощущение восторга от всей атмосферы дружелюбия и какойто авансированной любви, исходящей от этих людей, о которых она ничего не знала и которые еще ничего не знали о ней. С другой стороны, ее охватывала тревога от ощущения присутствия на чужом празднике, ощущения ущербности рядом с этими ее ровесниками, зажженными наукой, осознанием своей нужности и ясностью в творческих перспективах. Это была какая-то концентрация всего того, что было не ее: и профессия этих людей, и предмет их разговоров, и планы -- все было далекое, незнакомое, недосягаемое.