Чтение онлайн

Насколько субъективные мнения людей, в том числе экспертов и непосредственных участников процесса формирования и осуществления политической власти, в состоянии воссоздать реальную картину властных отношений в общности? Некоторые исследователи обращают внимание на то, что между восприятием поведения и самим поведением существует безусловная связь [209] , однако другие относятся к этому весьма скептически. Во-первых, изучение политических явлений на основе субъективных мнений неизбежно усиливает влияние персональных предпочтений и установок. В случае с репутационным методом в результатах исследования отражаются не только ценности самого исследователя, но и предпочтения респондентов [Hoffman-Lange, 1987: 30]. При этом выбор панели экспертов уже сам по себе рефлектирует изначальное мнение исследователя о том, где находится власть [Harding, 1996: 639].

Во-вторых, сами респонденты, оценивающие власть тех или иных лидеров, должны иметь достаточно четкие представления о том, что есть власть и по каким параметрам ее следует определять. При этом их позиции должны быть максимально синхронны и не расходиться с позицией исследователя, иначе совокупные количественные показатели власти тех или иных персон окажутся изначально неадекватными. Р. Волфинджер, являющийся наиболее жестким оппонентом репутационного подхода, считает, что ответы респондентов не могут быть надежным источником информации и лишь отражают общественное мнение [Wolfinger, 1960: 636–644].

Он ссылается на ряд исследований, в которых отмечались многочисленные случаи слабой информированности о политическом процессе в городских сообществах даже среди непосредственных его участников. В частности, исследование Р. Даля в Нью-Хейвене показало, что многие известные в городе граждане не смогли назвать каких-либо других людей, активно участвующих в принятии политических решений [Dahl, 1961: 78–79]. Проинтервьюировав 500 политиков, А. Херд заключил, что полученная от них информация, выходившая за пределы их личного опыта, была для исследователей малополезной [Heard, 1950: 896]. Дж. Ла Паломбара, опросивший ряд чиновников, политических и гражданских лидеров в Италии, отметил, что респонденты легко меняют свои оценки чьей-то власти, если интервьюер пытается углубить их изначальные ответы; они плохо ранжируют власть различных групп интересов и им трудно объяснить, что есть власть [LaPalombara, 1960: 39–41]. Р. Даль в принципе поставил под сомнение саму возможность оценить экспертное знание информантов: «Может ли исследователь быть уверенным, что в группе представлены эксперты, до тех пор пока он сам не протестировал их экспертные знания? Но он не может протестировать их экспертное знание, если сам не знает ответов на интересующие его вопросы. Получается замкнутый круг» [Dahl, 1956: 85].

Проблема усугубляется тем, что формулировки базового «репутационного» вопроса нередко допускают различные толкования, в том числе и наиболее типичный «репутационный» вопрос: «Если бы был проект, требующий решения группы лидеров (чье лидерство принимается практически всеми членами сообщества), то каких 10 человек из 40 Вы бы выбрали?». Как отмечает Волфинджер, в этой формулировке «фактически содержится несколько довольно разных вопросов – о популярности лидеров, о готовности подчиниться им, о желании служить интересам общности». То же самое относится и к хантеровской формулировке: «Кто является “самым большим” человеком в городе?» [Wolfinger, 1960: 639].

В результате респонденты нередко путают статус и власть, которые не всегда однозначно коррелируют между собой: обладающие высоким социальным статусом могут быть политически пассивны. Респонденты указывают на тех, кто лишь считаются обладающими властью, т. е. имеют соответствующий имидж, который может соответствовать действительности, но не обязательно [Bonjean, 1963: 680; Clark, 1968с: 76; Orum, 1978: 169]. Следствием этого, как отмечают критики, являются относительно низкие показатели лидеров рабочих, местных политиков и муниципальных чиновников, поскольку у них более низкий статус, чем у бизнесменов и лидеров благотворительных организаций [Wolfinger, 1960: 640]. В то же время репутационный метод неизбежно «пропускает» тех, кто не обладает высокой репутацией, но активно влияет на принятие решений [Bonjean, 1963: 680].

Эмпирически протестировать эту критику непросто, а итоги тестирования оказываются нередко противоречивыми. В частности, степень совпадения результатов в исследованиях, где применялась комбинация методов, существенно варьируется. Например, у У Д’Антонио и У Форма 71–93 % людей, участвовавших в важных решениях в городской общности в г. Эль Пасо, оказались и в списках репутационных лидеров [D’Antonio, Form, 1965]; у Р. Престуса (Ривердэйл и Эджвуд) этот показатель составил 50–66 % [Presthus, 1964: 421–426], тогда как у Л. Фримена (Сиракузы) – всего 39 % [Freeman et al., 1963: 791–798], а в некоторых других исследованиях – еще меньше [Clark, 1968с: 80].

В-третьих, наиболее уязвимым моментом всей репутационной техники является невозможность четко очертить сферу власти тех или иных политических лидеров. Люди могут быть одинаково влиятельными, но в разных сферах; некоторые очень влиятельны, но только в отношении ограниченного набора проблем. В этом смысле решенческий метод имеет безусловное преимущество, поскольку дает возможность сравнивать власть разных людей в одной сфере, а также сопоставлять сферы их власти [210] .

Большинство репутационных исследователей не конкретизируют ареал власти, подразумевая, что власть лидера одинакова во всех сферах. Хантер считал «очевидным», что власть есть относительно постоянный фактор в социальных отношениях, а политические действия – переменные [Hunter, 1953: 6], исключая возможность того, что власть может варьироваться в зависимости от сферы ее применения [Birch, 2001: 163–164; Clark, 1973]. Исследователи обычно указывают, что их интересует лишь «общая категория лидерства в сообществе» [Schulze, Blumberg, 1957: 292], а не конкретные возможности людей в отдельных сферах. Хотя их интенция вполне естественна, вряд ли можно говорить об «общей власти», не конкретизируя ее сферу [211] .

Данный недостаток усугубляет уже отмеченную выше проблему адекватной оценки респондентами властных возможностей лидеров. Исследователь, пишет Волфинджер, «не может быть уверен в том, что респондент не осуществляет ранжирование лидеров в определенной сфере; это может вести к тому, что лидер получает общий высокий рейтинг, поскольку он считается очень влиятельным в решении определенной проблемы, которая может быть очень важной либо для сообщества, либо для респондента» [Wolfinger, 1960: 638; Polsby, 1959: 232].

В-четвертых, метод подвергся критике за то, что он изначально предполагал наличие властвующей элиты. Многие исследователи подчеркнули, что Хантер с самого начала принял как данность, что структура власти в Атланте имеет элитистский характер, и далее лишь стремился подтвердить это, тем самым фактически исключив вариативность власти в разных сферах [Birch, 2001: 163–164]. Если респондентов спрашивают о том, кто входит в правящую элиту, то подразумевается, что она есть, т. е. элитизм отчасти задается концептуально. Между тем, как справедливо считают Р. Даль, Э. Бенфилд и другие исследователи [Dahl, 1958: 463–469; Banfield, 1961: 272; Clark, 1968с: 75], вопрос о наличии политической элиты должен оставаться открытым для эмпирического исследования. Р. Даль и Н. Полсби неоднократно подчеркивали, что Хантер заложил в свою модель слишком много изначальных параметров распределения власти в Атланте. Они указали, что вместо вопроса, содержащего скрытое утверждение о наличии властвующей элиты, респондентам следовало задать следующий вопрос: «Имеет ли кто-то власть в данном аспекте?» [Polsby, 1980: 113].

Кроме того, почему респонденты должны выбрать именно 40 лидеров, а не 10 и не 100? Как сортировать лидеров по спискам, если они проходят сразу по нескольким номинациям? [212] Количество лидеров в этом случае зависит от критериев, которыми руководствуется исследователь. Что отличает «высших» лидеров от «не-высших»? Если критерии высокие, то это может оставить вне репутационного списка значительное количество тех, кто оказывает существенное влияние на политическую жизнь в сообществе. Если же критерии низкие, то в этом случае неизбежно растворение лидеров среди нелидеров [Polsby, 1980: 49–50; Wolfinger, 1960: 642–643]. При этом важный вопрос о различении между действительно лидерами и теми, кто составляет второй эшелон политического управления, оказывается зависимым от произвольного выбора исследователя [Clark, 1968с: 75]. В любом случае, количество лидеров задается изначально, а не определяется эмпирически. Если же исследователь не указывает количество лидеров, которое должен выбрать респондент, то в этом случае он просто переадресует решение проблемы самим респондентам. При этом оказывается невозможным сопоставить величину власти различных лидеров и реконструировать стандарты, с помощью которых оперировали эксперты, т. е. подтвердить или опровергнуть принадлежность названных респондентами людей к политической элите городского сообщества [Polsby, 1980: 49–50]. Естественно, что неопределенность числа лидеров и числовая вариативность существенно затрудняют и сравнение результатов, полученных в разных исследованиях.