Чтение онлайн

Лицо Верделла покраснело. Его перекосило от ярости. Он напрягся и собрался встать с кровати.

– Верделл, Верделл, стой! – испугалась Аяна, хватая его за пояс штанов. – Что ты собираешься делать?

– Пойду проучу его.

– Остановись! Он шире тебя в три раза, и мы в его доме!

– Женщин нельзя бить, кирья, – тихо и раздельно сказал Верделл. – Нельзя.

Аяна смотрела на него тревожно.

– Верделл, не надо! Не ходи к нему. Ты видел его кулаки?

Она расплакалась от страха. Верделл схватился за голову.

– Кирья, не плачь, пожалуйста! Я не пойду никуда, только не плачь!

– Ляг в кровать и спи, Верделл! Ты пугаешь меня!

– Хорошо. Хорошо. Прости.

Он снова улёгся, напряжённый и всё ещё злой.

– Таких людей надо наказывать, – сказал он. – Как можно обижать того, кто слабее? Женщину, ребёнка, старика?

Аяна повернулась к его спине и провела по ней ногтями, потом ещё и ещё.

– Я не знаю, Верделл. А то, что в степи делают? Как можно решать за своего ребёнка, с кем он проведёт всю свою жизнь? Это тоже жестоко. И ведь хасэ точно так же просватают своих детей, понимаешь? Этот круг не разрывается. Это больно понимать. Конда как-то сказал мне – чтобы переместить всего одну вещь на другое место, нужно порвать столько нитей! Я понимаю, о чём он говорил. Ты не сможешь поставить что-то на заваленный стол в мастерской, не подвинув всё остальное. Если бы они придумали какой-то способ избежать этих выкупов, то Кадэр и Жадэт давно были бы счастливы. Кадэр сказала, что утешится детьми. Я и понимаю её и не понимаю. Моё дитя – от любимого. Я не знаю, любила бы я так дитя от навязанного мужа. Или от того, который поднимает на меня... Ох...

– Кирья... а как это – когда в тебе ребёнок? – вдруг тихо спросил Верделл, переворачиваясь на другой бок и глядя ей в лицо.

– Это очень странно, – улыбнулась она. – Сначала ничего не чувствуешь, просто ничего не происходит. А потом ты понимаешь, что теперь не один. Внутри тебя человек с руками и ногами, который родится на свет и будет ходить, говорить, и всё прочее, но он ещё очень маленький, и вся его жизнь зависит от тебя. Он шевелится, когда ты ешь или идёшь, он спит по ночам и просыпается по утрам, и всё это прямо внутри. Это немного страшно, если думать об этом.

– А можно... можно, я потрогаю? – робко спросил Верделл, и Аяна кивнула, взяла его ладонь и положила на свой живот.

Верделл лежал так, и ребёнок шевелился. Аяна думала о своей малышке, а у Верделла глаза стали влажными.

– Я даже не представляю, как это, – сказал он, убирая руку. – Не могу представить. Это, должно быть, правда очень страшно. А я ведь так же был внутри мамы.

– Ну, я неправильно сказала про «страшно». Скорее очень беспокойно. Постоянно боишься навредить. Ну и страшно тоже, да. Просто поцелуй свою маму, когда доберёшься домой.

– Я хотел бы, чтобы ты тоже познакомилась с ней. Ты стала мне как сестра, кирья.

– И ты мне стал родным, Верделл, – сказала Аяна, ероша его волосы. – Поворачивайся спиной и дай опереться на неё. Давай спать.

Хаго разбудил их с утра стуком в дверь.

– Вставайте, уже утро! – сказал он, приоткрывая дверь.

Аяна села и потянулась. Сон в мягкой кровати был лучшим, что случилось с ней за две недели, не считая купания в тёплой воде. Она чувствовала себя отдохнувшей и даже готовой к дальней дороге.

Верделл спал, и она тормошила его, пока он не сказал «ну маам» и не попытался спрятаться под подушкой. Тогда она стянула с него одеяло, и, пока он ёрзал, пытаясь натянуть его обратно и спрятаться от утренней прохлады, встала и надела халат поверх рубашки и штанов.

– Ты мне такой сейчас сон разбила, кирья, – сказал Верделл. – Мне снилась моя невеста.

– Какая невеста? – спросила подозрительно Аяна.

– Не знаю. Она не сказала. Но она была такая... – мечтательно помахал он руками в воздухе. – Ээх... Жаль. Ну ладно. Я есть хочу. Пойдём вниз? Интересно, с нас денег возьмут, или за гостей сойдём.

Они спустились вниз, Аяна собрала его высохшую одежду с верёвки, и Хаго пригласил их за стол. Раду вынесла на стол запаренную с вечера кашу, и Аяна закрыла рот рукой. На скуле Раду красовался полновесный синяк, и глаз заплывал.

Верделл на глазах краснел, вставая, и Аяна испугалась.

– Верделл, стой... остановись! – Она лихорадочно перебирала причины, которые могут его остановить. – А если ты навредишь ему, и тебя поймают?

Он остановился и посмотрел на Аяну, потом сел.

Они молча поели и поблагодарили Раду, и Верделл оставил на крыльце пару монет. Потом они молча оседлали лошадей и вывели их со двора.

– Аллар, Ташта! – Гнедой опустился на колени, и Аяна забралась на него. – Йере! Инни!

Всё так же молча они выехали из ворот деревни и поехали на запад.

– У нас осталось два с половиной месяца, – сказала Аяна, когда они миновали ещё очередную деревню и снова медленно поднимались и опускались по дороге, которую Конда назвал стиральной доской. – Верделл, а тут все дороги такие? Или только эта, южная?

Они снова нырнули вниз и через пятьдесят па вынырнули наверх, прошли по мосту над ручьём и снова нырнули вниз.

– Тут такая земля, – сказал Верделл. – Это из-за гор. Мне рассказывал один из матросов на «Ласточке», он был из этих краёв. Тут везде так, но на севере дороги чуть лучше.

Они спустились в низинку и поднялись на пригорок. По обеим сторонам дороги раскинулись рисовые поля, и люди убирали урожай, а слева высились горы с заросшими зелёными склонами.

– Сегодня первый день осени, – сказала Аяна. – Скоро год, как мы знакомы. И мы прошли от силы треть пути по Фадо.

– Я вообще против, чтобы мы так много за день проходили, – сказал Верделл. – Мы без длинных привалов так долго не протянем. Кирья, я боюсь за тебя, ты понимаешь это?

Аяна понимала. Пару дней назад дитя перевернулось вниз головой, и ей показалось, что она взорвётся изнутри. Она клала руки на живот и умоляла малышку больше не вертеться. Она помнила, как Сола рассказывала про роды, в которых дети лежат вверх головой.

Ей постоянно снился Конда. Эти сны мучили её. Её мучила боль в пояснице и то, что спать в перелесках становилось всё холоднее и неудобнее. Один раз лошади разбудили их, и Верделл потом сказал, что они, скорее всего, почуяли волков, а ещё, что волки здесь гораздо крупнее степных, и она испугалась.

– Я чувствую себя такой потерянной, – сказала она, и безнадёжность сквозила в её голосе. – По моим прикидкам, мы сейчас ближе к Ордаллу, чем к долине. Верделл, я больше не могу спать на земле. Мне холодно, и с утра каждая косточка болит.

Они уже проезжали несколько постоялых дворов, и им даже предлагали перекладных лошадей, но Аяна представила езду в тряской телеге по дорогам Фадо и вздрогнула. Верделл же покопался в кошельке и грустно помотал головой.

Ташта шёл, а она обнимала живот и пела малышке, и это утешало её.