Чтение онлайн

Слова мисс Трелони премного меня обрадовали, а предложение составить мне компанию привело в восторг. Мы вдвоем обошли все комнаты и коридоры, восхищенно разглядывая великолепные предметы древнего искусства. Они были представлены в таком количестве и разнообразии, что большинство из них мы смогли осмотреть лишь мельком. Однако мы условились постепенно, день за днем, изучить все до единого экспонаты более тщательно. В углу холла стояла изрядных размеров стальная конструкция, вся изукрашенная рельефным цветочным орнаментом, и Маргарет объяснила, что с ее помощью отец поднимал массивные каменные крышки саркофагов. Само подъемное устройство было не слишком тяжелым, и передвигать его с места на место не составляло труда. Мы принялись поднимать одну крышку за другой и разглядывать бесконечные ряды иероглифических рисунков, вырезанных на большинстве из них. Хотя Маргарет сразу заявила, что египетское письмо для нее – темный лес, на деле она довольно хорошо разбиралась в иероглифах. Прожитый с отцом год не прошел для нее даром. Обладая незаурядным, острым умом и замечательной памятью, она незаметно для себя самой накопила обширный запас знаний, какому позавидовали бы многие ученые.

И все же в ней было столько наивного простодушия и детской непосредственности! Она высказывала такие свежие мысли и суждения, и притом ничуть не важничая, что в ее обществе я на время забыл обо всех бедах и тайнах, поселившихся в доме, и снова почувствовал себя мальчишкой…

Из всех гробниц наибольший интерес, несомненно, представляли три саркофага, находившиеся в комнате мистера Трелони. Два из них были изготовлены из темного камня – один из порфира, другой из какой-то разновидности бурого железняка, – и на каждом высечено по несколько рядов иероглифов. Третий же разительно от них отличался. Он был сделан из какого-то желто-коричневого минерала, по расцветке напоминавшего мексиканский оникс, да и во всех прочих отношениях на него похожий, если не считать полосчатого узора, не столь четко выраженного. Кое-где имелись почти прозрачные – или, по крайней мере, полупрозрачные – вкрапления. Весь саркофаг сплошь покрывали сотни, тысячи крохотных иероглифов, тянувшиеся, казалось, бесконечными рядами. Крышка, передние, задние и боковые стенки и постамент были густо испещрены изящными рисунками, выкрашенными в синий цвет и резко выделямшимися на темно-желтом камне. Саркофаг достигал футов девяти в длину при ширине около ярда. Стенки его, лишенные жестких линий, плавно выгибались, и даже углы были искусно закруглены приятным для глаза образом.

– Да уж, – сказал я, – не иначе он предназначался для великана!

– Или для великанши! – добавила Маргарет.

Саркофаг этот стоял вблизи одного из окон. От всех прочих саркофагов в доме он, помимо своих размеров, отличался еще одной особенностью. Все остальные – изготовленные из гранита, порфира, железняка, базальта, сланца или дерева – имели самое простое внутреннее строение. У одних стенки изнутри были полностью или частично покрыты иероглифами, у других – нет. Но ни у одного из них на внутренних поверхностях не было ни выступов, ни впадин, ни даже мелких неровностей. Любой вполне мог бы служить обычной ванной: собственно говоря, они во многих отношениях и походили на каменные и мраморные римские ванны, которые мне прежде доводилось видеть. Однако на дне этого саркофага было плоское возвышение, имевшее очертания человеческой фигуры. Я спросил Маргарет, есть ли у нее какое-нибудь объяснение этому, и она ответила так:

– Отец решительно отказывался говорить об этом. Я сразу же обратила внимание на эту особенность, но, когда спросила у него, он ответил: «Когда-нибудь я все тебе расскажу, девочка моя… если буду жив! Но не сейчас! История этого саркофага еще не завершилась так, как мне хотелось бы! Однажды – возможно, в самом скором времени – я все о нем узнаю и в подробностях поведаю тебе. И уж поверь, история эта будет крайне занимательной, от первого слова до последнего!» Позже я как-то спросила у отца – боюсь, тоном довольно легкомысленным: «А не завершилась ли уже история того саркофага, отец?» Он покачал головой и с самым серьезным видом сказал: «Пока еще нет, голубушка, но рано или поздно она завершится, и тогда я все тебе расскажу… если буду жив… если буду жив… если только буду жив!» Эта фраза, неоднократно повторенная, настолько меня встревожила, что больше я уже не решалась заводить с ним разговор на эту тему.

Слова Маргарет глубоко взволновали меня, сам не знаю почему. Мне вдруг почудилось, будто в кромешной тьме наконец забрезжил свет. Бывают такие моменты, подумал я, когда человек внезапно что-то ясно понимает, хотя и сам не может объяснить ход своей мысли или, если мыслей много, связь между ними. До сих пор все касавшееся мистера Трелони и таинственного нападения на него было окутано столь непроницаемым мраком тайны, что сейчас любая, даже самая незначительная, самая ничтожная мелочь проливала хоть какой-то свет на случившееся. Теперь по крайней мере стали понятны два момента: во-первых, мистер Трелони видел в этом саркофаге некую угрозу для своей жизни, а во-вторых, питал в отношении его какое-то намерение либо надежду, о чем не мог рассказать даже своей родной дочери, пока все не завершится. Опять-таки нельзя забывать, что саркофаг этот отличался от всех прочих. Зачем в нем вырезана человеческая фигура? Я ничего не сказал мисс Трелони, боясь испугать ее или пробудить в ней напрасные надежды, но твердо решил при первой же возможности провести собственное исследование.

Рядом с саркофагом стоял низкий столик из зеленого камня с красными прожилками, похожего на гелиотроп. Каждую из четырех его ножек, выполненную в виде шакальей лапы, обвивала змея с разверстой пастью, искусно отлитая из чистого золота. На столике покоился красивейший каменный сундучок или ларец весьма необычной формы – он напоминал маленький гробик, только стенки у него с одного конца не срезались торцевой плоскостью, а сходились в точку, и, таким образом, он представлял собой неправильный семигранник: по две грани с обеих продольных сторон, верх, низ и один торец. Ларец был вырезан из цельного камня неизвестной мне породы. У самого основания он был густо-зеленым, как изумруд, но непрозрачным, разумеется, хотя и ни в коем случае не тусклым. Необычайно твердый, он имел поразительной красоты текстуру и идеально гладкую – как у отшлифованного алмаза – поверхность. Ближе к верху ларца цвет его становился все светлее – плавные переходы тонов практически не улавливались зрением – и, в конце концов, принимал изысканный оттенок желтого, близкий к оранжевому. Минерал не походил ни на один из камней, драгоценных, полудрагоценных или поделочных, какие я видел когда-либо. Я решил, что он относится к какой-то уникальной материнской породе какого-то драгоценного камня. Вся поверхность ларца за исключением нескольких мест была сплошь испещрена крохотными иероглифическими рисунками, искусно вырезанными и покрытыми той же сине-зеленой минеральной краской, что и пиктограммы на саркофаге. Ларец имел около двух с половиной футов в длину, примерно вдвое меньше в ширину и без малого фут в высоту. Места, не заполненные иероглифами, находились на крышке, располагались там неупорядоченно и выглядели полупрозрачными. Я попробовал поднять крышку, дабы выяснить, не просвечивает ли минерал, но она оказалась закреплена намертво. Крышка была пригнана к корпусу так плотно, что ларец на вид казался цельным каменным семигранником, внутри которого каким-то непостижимым образом вырезана полость. И на гранях, и на кромках имелись странного вида и непонятного назначения длинные выступы, вытесанные столь же мастерски, как и прочие части сундучка, являвшего собой превосходный образец камнерезного искусства. На каждом из них была выемка особой причудливой формы, и все они также были покрыты иероглифами, тонко высеченными и залитыми все той же сине-зеленой краской.

По другую сторону от огромного саркофага находился еще один низкий столик – алебастровый, с вырезанными на нем фигурами египетских богов и знаками зодиака. Там стоял прозрачный ящичек размером в квадратный фут – из пластин горного хрусталя в каркасе красного золота, тоже весь испещренный иероглифами, выкрашенными в уже знакомый мне сине-зеленый цвет. Выглядел он вполне современно, чего не скажешь о его содержимом.

В нем, на подушечке из шелковой ткани цвета старого золота, покоилась мумифицированная кисть руки поистине поразительного совершенства. Узкая женская кисть с длинными тонкими пальцами, сохранившаяся почти такой же, какой она поступила к бальзамировщику тысячи лет назад. Бальзамирование не отняло у нее красоты и изящества; даже чуть согнутое запястье, казалось, не утратило гибкости. Бледно-смуглая кожа цвета старой слоновой кости наводила на мысль о жизни под жарким солнцем, но преимущественно в тени. Рука имела удивительнейшую особенность: на ней насчитывалось семь пальцев – два указательных и два средних помимо большого, безымянного и мизинца. Буро-красные клочья по краям запястья заставляли предположить, что кисть была грубо оторвана от предплечья. На подушечке рядом с ней лежал маленький скарабей, искусно вырезанный из изумруда.

– Вот еще одна из тайн отца. Когда я спросила у него, что это такое, он ответил: «Пожалуй, вторая по ценности вещь в моем собрании древностей», – а когда полюбопытствовала, какая же первая, он отказался отвечать и вообще запретил мне задавать вопросы на сей счет. «В свое время я все расскажу тебе и о ней тоже… если буду жив!»

«Если буду жив!» – опять эта фраза. Похоже, эти три предмета – саркофаг, ларец и рука – составляли некую триединую тайну!

В этот момент мисс Трелони отозвали по какому-то домашнему делу, и я продолжил осмотр экспонатов в одиночестве, но теперь, в отсутствие девушки, они потеряли для меня прежнее очарование. Позже меня пригласили в будуар, где она обсуждала с миссис Грант вопрос о комнате для мистера Корбека. Они не могли определиться, где разместить гостя: рядом со спальней мистера Трелони или же подальше от нее, – и решили посоветоваться со мной. Я рассудил, что пока мистеру Корбеку лучше находиться в отдалении от комнаты больного, а при надобности мистера Корбека всегда можно будет переселить поближе. Когда миссис Грант ушла, я спросил мисс Трелони, почему убранство будуара столь разительно отличается от обстановки всех остальных помещений дома.

– Предусмотрительность отца! – улыбнулась она. – Когда я только-только сюда переехала, он подумал – и, надо заметить, совершенно справедливо, – что меня могут напугать эти многочисленные атрибуты смерти и погребений, а потому красиво обставил эту комнату и смежную с ней опочивальню, где я спала минувшей ночью. Вон та дверь ведет туда. Видите, какая здесь изысканная мебель. Вот этот комод принадлежал самому Наполеону.

– Так значит, здесь нет ничего египетского? – спросил я, единственно чтобы показать свой интерес к словам девушки, ибо обстановка будуара говорила сама за себя. – Какой чудесный комод! Вы позволите взглянуть на него поближе?

– Разумеется, с превеликим удовольствием! – снова улыбнулась Маргарет. – И внутренняя, и внешняя отделка у него, по словам отца, просто превосходная.

Я подошел и внимательно осмотрел комод. Розовое дерево с узорной инкрустацией, окантованное золоченой бронзой. Желая убедиться, что внутренняя отделка и впрямь не уступает внешней, я потянул за ручку самого большого ящика, и в нем что-то звякнуло.

– Ого! – сказал я. – Здесь что-то есть. Может, не стоит открывать?

– Насколько я знаю, там ничего нет, – возразила мисс Трелони. – Если только одна из горничных не положила что-то туда, а потом забыла. Открывайте, конечно же!

Я до упора выдвинул ящик, и мы с мисс Трелони обомлели от изумления.

Там лежали древнеегипетские светильники разных размеров и всевозможных причудливых форм.

Мы склонились над ящиком, пристально рассматривая его содержимое. Сердце мое застучало молотом, и по тому, как часто вздымалась грудь Маргарет, я понял, что и девушка тоже взволнована до крайности.

Пока мы разглядывали светильники, не решаясь к ним прикоснуться и даже не смея ни о чем подумать, раздался звон дверного колокольчика, и секунду спустя в холл вошел мистер Корбек в сопровождении сержанта Доу. Увидев нас через открытую дверь будуара, мистер Корбек бегом устремился к нам, а сержант Доу медленно последовал за ним.