Чтение онлайн

— Марина, пожалуйста, тебе нужно промыть желудок. — Я намеренно игнорирую ее попытки снова окунуть меня в свою воспаленную ревность, полностью сосредоточившись на звуках детского плача. — Я уже еду, я скоро буду, но сейчас тебе нужно взять себя в руки и…

— «Я свободный человек и имею право на личную жизнь!» — тоже игнорирует мои слова Марина, нарочно уродливо кривляясь. — Свободный человек! Он клялся, что будет заботиться о дочери! Он знал, что она не от него, но мы заключили договор, потому что…

Она не заканчивает, потому что ее перебивает звон стекла. Судя по невнятному мычанию, Марина так усердно размахивала руками, что на пол полетела вся посуда.

— Марина, пожалуйста, послушай меня. — Пока она продолжает бесноваться, снова прикрываю динамик и прошу Мишу ехать быстрее.

В голове начинают мелькать картинки изрезанных детских ног и рук, и что я могу приехать слишком поздно.

— Он просто конченный долбанный ублюдок! — продолжает орать она, все громче и громче. Наверное, если бы я повысила децибелы своего голоса до ее уровня и выше, был хотя бы какой-то шанс, что Марина меня услышит, но я просто не смогу настолько громко. Последний раз, когда я повышала голос, это, по иронии судьбы, было адресовано Вадиму, но и тогда я вряд ли брала такие ноты, какие запросто прямо сейчас выдает Марина. — Тварь! Продажная мразь!

— Марина, тебе нужно подумать о Стасе, — я буду твердить это как попугай, если потребуется, лишь бы она вспомнила, что у нее есть дочь. — Если из-за твоих нервов с ней сейчас что-то случится — ты никогда себе этого не простишь.

— Откуда тебе знать? Ты учить меня вздумала, как быть матерью? Ты?!

— Да, я, — прекрасно понимаю, на что она намекает, но все равно удерживаю ее внимание на себе. Уже что-то — по крайней мере переключилась со страданий по Вадиму на ненависть в мой адрес. — Твои крики не помогут вернуть Вадима. Тебе может быть неприятно и больно это слышать, но мужики действительно часто скоты, мудаки и ублюдки. Это не повод класть болт на дочь. Она у тебя одна, а мужиков будет столько, сколько захочешь.

— Ты осознаешь, какую адски попсовую и примитивную дичь сейчас несешь?

— Ну, ты уже не орешь, — пожимаю плечами, хоть она и не может этого видеть, — значит, это работает. Где Стася? Она с тобой?

Отмечаю, что одновременно с тем, как перестала рвать глотку Марина, замолчала и девочка. Хотя ее нервные всхлипы я все равно хорошо слышу.

— Кстати, я как раз подыскиваю крестную для нее, — переключается Марина. Одновременно слышу, как она просит Стасю не плакать и даже как будто извиняется.

— Поговорим об этом, когда ты протрезвеешь.

Но я все-таки позволяю себе выдохнуть — как минимум Марина переключила внимание и вспомнила про дочь. Значит, хотя бы какое-то время здоровью девочки ничего не будет угрожать, хотя шансов, что через секунду ее мать снова слетит с катушек, все равно довольно много.

Мне нужно заговорить ей зубы, заставить быть в фокусе на происходящем здесь и сейчас, чтобы она снова не нырнула в свое горе. Мне прекрасно знакомо это чувство, когда настолько больно, что в какой-то момент состояние вне этой боли кажется чем-то чужеродным и неправильным. Когда собственные страдания оказываются единственным, что связывает с любимым человеком. Когда избавиться от этого одновременно и хочется, и очень страшно, потому что запретить себе лить слезы по предателю — значит, пойти в новую жизнь с полным понимаем того, что его рядом больше не будет. Никогда. Никак. И даже если вдруг однажды он воскреснет на пороге, стоя на коленях с кольцом и цветами… ему придется сказать «нет».

— Я уже почти подъезжаю, — вру Марине, потому что, судя по пейзажу мелькающих в окне домов, ехать нам еще минут двадцать. Как назло — ни одного «зеленого» светофора, но Миша так умело лавирует разными двориками и окольными дорогами, что хотя бы не приходится торчать в пробках. Ей богу, если бы не растущий внутри меня маленький «чужой», я пересела бы на велик до самой зимы. — Купила торт и умираю — так хочу кофе. У тебя есть? Только хороший, не растворимый.

— А как же тонус, беременность и все такое? — хмыкает Марина, но я слышу звук открывающихся на заднем фоне ящиков и шум посуды.

— Я не претендую на звание Мать года, — говорю совершенно искренне, потому что до сих пор не имею ясного и четкого представления, какой будет моя жизнь с появлением ребенка. Зато отлично представляю, какой она станет через несколько дней, когда вернется жирный боров и попытается вытурить меня из правления.

Черт, мне нужно подумать о том, как выманить у Наратова завещание до того, как я предоставлю Новаку его агонирующую скукожившуюся от страха тушку. А вместо этого должна разбираться с детьми, чужими тараканами и мужиками. Последнего в моем списке вообще не должно быть. Уж точно не в таком контексте.

— У меня есть хорошая арабика, — с едва заметным триумфом в голосе говорит Марина. — Вообще без горечи. Это Вадим привез, когда…

— Марина, нет! — понимаю, к чему эта пауза и пытаюсь выдернуть ее в реальность, пока подруга не утонула в ней слишком глубоко. — Ненавижу арабику! Спрячь немедленно это дерьмо, а лучше выброси. Подойдет чай, цикорий, какао с молоком.

— Я знала, что у него кто-то есть! — Голос Марины снова звучит с надрывом и ребенок, который только-только перестал судорожно всхлипывать, снова начинает плакать. — Уже несколько месяцев знала! Ты же знаешь, блять, мы всегда это чувствуем! Незаметные сигналы, что член твоего мужика уже…

— Марин, поставь чайник, ладно? Прямо сейчас.

— Думаешь, я совсем тупая и не понимаю?! — Она громко истерично смеется, буквально испепеляя мое терпение. — А, может, ты… знала?

Я инстинктивно чуть крепче сжимаю пальцы вокруг телефона, но успокаиваю себя тем, что о нашем с Авдеевым быстротечном романе знаем только он и я, а Вадим не из тех мужчин, которые треплются о своих постельных победах.

— Знала что? — спокойно спрашиваю я, мысленно упрашивая все высшие силы сжалиться и сделать так, чтобы дорога до дома Марины вдруг стала прямой, ровной и совершенно свободной.

— Что у моего мужика роман с другой бабой! Не прикидывайся дурой, Лера!

— Если тогда ты и так все знаешь, то может просветишь меня каким образом я могла бы это узнать?

— Потому что ты… ты приехала ко мне в больницу! Не отговаривала меня сделать аборт!

В эту минуту я чувствую себя примерно как тот кролик из басни, когда лев, перед тем, как сожрать его, меланхолично говорит, что единственная вина кролика только в том, что ему, льву, очень хочется есть. Но от того, чтобы послать Марину далеко и надолго, я до боли сильно сжимаю челюсти, потому что где-то там сильно и громко заливается в истериках ее дочь.

А в Марине говорит ревность и обида. Это максимально тупо, но кто из нас проявляет чудеса благоразумия, когда розовые очки иллюзии внезапно и мгновенно разбиваются стеклами внутрь?

— Ненавижу! — внезапно выкрикивает Марина, и ее вопль сопровождает новая порция звуков хаоса. Кажется, она перешла в стадию неконтролируемой агрессии, и теперь будет крушить все подряд. — Всех вас НЕНАВИЖУ!

— Марина, прошу тебя, подумай о до…

Я обрываюсь на полуслове, потому что в трубке только годки.