Чтение онлайн

* * *

Точный рецепт иезуита надо искать в «Духовных упражнениях» св. Игнатия Лойолы, в основоположной книге Общества, чудесном мистическом сочинении холодной закалки, увлекающим душу в круг методической, тщательной медитации, где предусмотрено все, включая способ согласовать молитву и дыхание. Это духовность сухая, геометрическая и даже бухгалтерская: ученику предлагается тщательно отмечать свои погрешности в специальной записной книжке, где в полдень он поставит столько палочек, сколько раз за утро поддастся свойственным ему недостаткам, также и вечером, после второй проверки совести. Так, каждый день недели, и, естественно, ряды палочек будут укорачиваться от понедельника до воскресенья, «ибо, — говорит св. Игнатий, со спокойной уверенностью своей железной воли, — справедливо, чтобы число прегрешений уменьшалось изо дня в день». Для св. Игнатия, кратчайший путь к совершенству — прямая линия, а разумение добра предполагает не только волю, но и средства к его исполнению. Цель определена раз и навсегда в десяти строках: в «основном положении» Упражнений:

«Человек создан, чтобы хвалить, почитать Бога, нашего Господа, и служить Ему, и, посредством этого, спасти свою душу. Все же прочее, что есть на земле, сотворено ради человека и чтобы помочь ему в стремлении к цели, которую Бог ему назначил при его сотворении. Откуда следует, что он должен этим пользоваться постольку, поскольку это ведет его к цели, и постольку от этого высвобождаться, поскольку это отвлекает его от цели. Для этого необходимо стать равнодушным ко всему сотворенному во всем, что предоставлено выбору нашей свободной воли и не запрещено ему; так, чтобы с нашей стороны мы не больше желали здоровья, чем болезни, богатства, чем бедности, почета, чем бесчестия, долгой жизни, чем короткой — и так во всем, желая и выбирая единственно то, что нас вернейшим образом ведет к цели, для которой мы созданы».

* * *

Процесс, мне кажется, закончен. Эта программа систематического отказа от обладания разрешает вопрос. Невозможно выполнять Упражнения св. Игнатия в течение четырнадцати лет — пока длится подготовка иезуита — не имея в сердце влечения более сильного, чем любая человеческая страсть. Не может подобное отречение строиться на тех жалких побуждениях, какие ему приписывают: те цели, в достижении которых в этом мире мы отчаиваемся, остаются уже позади в тот момент, когда воля, увлеченная превосходящим все блага благом, отправляется в прямолинейный полет с силой и скоростью стрелы. Мишлэ шутит. Иезуитская мистика создает людей исключительной закалки. Мир может их ненавидеть, но победить их он может, лишь поскольку они соглашаются сойти на его уровень; можно их гнать, они давно гонят сами свою собственную личность; можно, конечно, их соблазнять, — но чем?

Если созерцательный монах нас раздражает, потому что созерцает, иезуит не нравится, потому что действует, то есть, по счастью, в истории монашеских орденов чистейшая личность, которая имеет дар вызывать единогласное преклонение верующих и неверующих, своего рода анархист, которого чтут люди благонамеренные, святой, который мил антиклерикалам, величайший «таинник» без видимой тайны, которому рукоплещут все, — проповедует ли он как доминиканец, поет ли как бенедиктинец, молится ли как траппист, созерцает ли как картезианец, кидается ли в огонь как иезуит; перед ним враждебность опускает руки, недоверие улетучивается, возражения тают, как лед на солнце; самые неистово-фантастические действия не устрашают осторожных людей, импровизация кажется разумной благоразумным и покаянные подвиги кажутся естественными атеистам. Он обращается с речью к птицам, тогда как его спутники проповедуют Евангелие рыбам; он питается подаяниями в двух шагах от отцовского богатства, просит гостеприимства в надежде, что дверь захлопнут у него под носом и оттолкнут его обратно в снег: это он называет «совершенной радостью» — и все с ним соглашаются! Биографы красноречиво докажут вам, что он примирил Человека и Природу, но он совершил более трудный подвиг, примирив бродягу с жандармерией, пуританина с поэзией, буржуа с нищенством, бедного с бедностью; и он достиг вершины своего дарования не в том, что увидел свою Сестру в лице прозрачной воды, а в том, что порой заставляет жильца третьего этажа обнаружить брата в бесцветной личности соседа по лестничной площадке.

Таковы некоторые из чудес, побуждающие нам закончить наше паломничество у святого Франциска Ассизского.

* * *

Его жизнь — это жизнь по Евангелию, «по букве и без перетолкований». Это его выражение и оно резюмирует его учение, его дело, его приключения и его личность. Его часто сравнивали с его Божественным Учителем, но больше всего он похож на самое Евангелие.

С того дня, в 1209 году, когда он покинул благоустроенный родительский дом ради того, чтобы применять на практике свою формулу, он действует так, как другие только учат, его поступки становятся притчами, и он начинает являть своим изумленным соотечественникам поразительное зрелище Благой Вести на свободе. Он отправляется босой, одетый в мешковину, проповедовать на площадях; но какова бы ни была чудесная свежесть его лирического дарования, не речи его собрали вокруг него 5000 учеников менее чем за 10 лет, а редчайшее и приятное для слуха звучание существа, полностью соответствующего своему Образцу и которое вибрирует, издавая полный и гармонический звук Истины. Как все мистики — эти «поэты», эти «мечтатели»! — он обнаружил Красоту, с которой ничто не может сравниться: Существо бесконечно более реальное и конкретное, чем то, что мы, кандидаты на превращение в прах, называем «конкретными реальностями». И он любит. «Он так безумно любит, — пишет Станислав Фюмэ, — что уже не знает, сохранилась ли в нем его собственная природа. Во всяком случае, он не желает обладать ею. Если она у него и есть, то по праву нищего, потому что он ее выпросил. И потому, что он может вымаливать природу — он с ума сошел! — он вымаливает всю природу. Он выпрашивает пропитание всему сущему у Отца нашего… И Бог, в завершение святости “Поверелло”, впишет на плоти Франциска знаки нашего искупления». Франциск Ассизский умирает в 1226 году, два года после получения им стигматов — последняя глава прожитой им Книги, страдание и радость, соединенные, перемешанные, почти неразличимые, — как и в Священном Писании, трогательной и очаровательной средневековой версией которого он и был.

Франциск целует прокаженного.

Церковь св. Дамиана в Ассизи — начало «Францисканской Авантюры».

Первый монастырь св. Франциска — сарай в Риво-Торто.

Проповедь птичкам.

Франциск уговаривает волка в Губбио отказаться от разбоя.

Стигматы.

* * *

С его сорока пятью тысячами монахов и двумя миллионами «терциариев» (простых верующих, связанных с орденом уставом жизни, не содержащим никаких обетов, и насчитывающих в своих рядах Людовика Святого, св. Елизавету Венгерскую, Христофора Колумба, Рафаэля, Микеланджело, Вольта, Гальвани, Озанама…) Францисканский орден — самый значительный по численности в Католической Церкви. Несомненно, теперь он довольно-таки отличается от небольших общин, основанных его святым покровителем и выращенных на открытом воздухе. Франциск, не бывший священником, думал, что его сподвижникам всегда хватит знаний для осуществления знаменитой формулы «по букве и без перетолкований»; Церковь же даровала им священство и все они — богословы. Он хотел, чтобы они были предельно бедны, не обладая ни личным, ни общественным имуществом, и были «свободны как птицы небесные», — птичек построили в ряды и отправили в монастыри. Его жизнь была беспрерывной и необычайной импровизацией, — их жизнь строго упорядочена мудростью Рима. Их, обреченных непогрешимой непосредственностью их учителя проявлять постоянную изобретательность в «милосердной любви», осмотрительность Церкви приглашает возделывать «Фиоретти» холмов Умбрии за суровыми монастырскими стенами.

Но Франциск хотел, чтобы они были «меньшими братьями», т. е. самыми маленькими, самыми смиренными из монахов, и тут никакая мудрость не вмешалась, чтобы изменить его желание. После стольких веков кротость и смирение остаются двумя характерными чертами францисканского призвания. Будь они преподаватели, проповедники или миссионеры (такова, в основном, их деятельность, наряду с традиционным — почетным — хранением Святых Мест в Палестине), их благочестие всегда звучит нежной песней. Сейчас наше конструктивное христианство говорит на всех языках — политики, прогресса, науки и истории; это замечательно, видно, что оно богато одарено, современный мир не мог бы и мечтать о лучшем ученике, более послушном, более внимательном и даже благородном. Но наше христианство не поет и не слагает стихов — плохой признак, оно несколько позабыло свойственный ему язык, который ближе всего знаком малым братьям святого Франциска Ассизского, — язык сердца, горения и изгнанничества.

У каждого ордена своя история в истории Церкви, в мировой истории, в истории мысли. Далеко не все эти истории идут в ногу в одном направлении — хотя многие христиане считают сейчас своим долгом безудержно гнаться за веком, в надежде на бегу вернуть его к христианству. Целой жизни историка не хватит, чтобы написать историю орденов.

Каждый орден почитает особо своего основателя, и если мы посвящаем кипы томов эфемерным действующим лицам военного или политического поприща, нам не хватит ни чернил, ни бумаги, чтобы описать людей вроде святого Бенедикта, который невозмутимо прошел через четырнадцать веков истории со своим Уставом под мышкой, или святого Игнатия Лойолы, чья личность была столь сильна, что и после четырехсот лет всякий иезуит походит на него, как никогда ребенок не походил на своего отца. И кто скажет, чем мы обязаны святому Бернару? Святые Испании или Италии — это явные испанцы или явные итальянцы, в них легко узнаешь черты их народа, дух нации, колорит их страны. Испания уже была той засушливой землей, когда Иоанн Креста обнаружил мистический путь полного отречения, холмы Умбрии уже были тем прекрасным садом, в котором начинали созревать плоды искусства, когда Франциск Бернардоне стал воспевать своего Брата — Дерево и свою Сестру — Воду. Испания может гордиться перед историей тем, что произвела Терезу Авильскую, Игнатия Лойолу, Доминика Гусмана — три чисто толедских клинка, взятых из толедской почвы, закаленных на толедском огне; Италия может хвалиться тем, что вскормила св. Антония Падуанского, витийственного богослова, кроткого даже с рыбешками, или св. Екатерину Сьеннскую — женское и духовное отражение кондотьера. Но, любуясь у св. Бернара, как и у Людовика Святого, гармонией божественного и человеческого в их прямых душах, мы убеждаемся, что начало ясного французского духа именно здесь и нигде более.

* * *

У каждого ордена свое призвание, своя миссия, свои деяния. Я выбрал семь орденов среди самых типичных, но кроме них, согласно данным Папского Ежегодника (Аннуарио Понтифичо), существует еще 72 ордена, не считая женских общин, и мне пришлось обойти молчанием крупные духовные семейства, такие древние, как Премонтанцы, или молодые, вроде Малых Братьев Шарля де Фуко. Все они различны в чем-либо, часто во всем. Белые Отцы не произносят обетов, тогда как трапписты только это и произносят. Деятельные ордена никогда еще не были так вовлечены в мир, созерцательные ордена никогда не казались столь отдаленными от него. В то время, как некоторые монашеские начинания в плане социальном подсказывают слово «революция», другие, в плане духовном, напоминают самую древнюю традицию. Одни добираются до границ марксизма, другие возвращаются к святому Иерониму. Это двойное движение на расширение и на сжатие, к апостольству и к отшельничеству, к миссионерскому распространению и доктринальному сплочению есть постоянный ритм Церкви со дня ее основания. Таково также движение сердца.

* * *

У каждого ордена свой характер, свои законы. Тут мне, вероятно, сделают упрек: всех этих монахов я видел без недостатков, все монашеские общины я мыслил верными их идеалу.

Бывают плохие монахи, но плохой монах недолго ведет монашескую жизнь. Невозможно прожить шесть месяцев в созерцательном (например) монастыре без очень сильного призвания. В одиночестве и тишине картезианского монастыря все мелкое в короткое время или умирает с голода или пожирает своего хозяина. Конечно, человеческая природа ужасно живуча, изобретательна, умело везде восстанавливает себе комфортабельные условия — даже в тюрьме, траншее или воронке от снаряда. Она похожа на растения с длинными и гибкими корнями, которые пролезают между камнями и будто угадывают сквозь них, где земля. С некоторыми определенными склонностями к вегетативной жизни отшельник вместо ангела может превратиться в огурец. Это — профессиональный риск. Но жизнь монастырского огурца имеет так мало общего с существующим представлением о комфорте, что и этот провал все еще похож на удачу. Для многих из нас монах это человек, который посредством трех обетов, соответствующих трем указаниям Евангелия, явно вышедшим из употребления, разрешил проблему, которую ему подобные не успели даже задать себе: проблему своего конечного назначения среди людей, решающих проблемы финансовых затруднений в конце месяца. Мы забываем, однако, что эти три обета, плюс обязательства священства, предполагают исключительное величие души, сияние которого очень редко полностью исчезает.