Чтение онлайн

«Но, — с юмором говорит св. Бернар, — краткость жизни, немощь сил человеческих и множество соискателей делают совершенно невозможным такое всеохватывающее обладание», и для искривленной души нет никакой надежды выйти из своего лабиринта пожеланий, кроме как устремившись ввысь всеми своими силами.

Сам св. Бернар — лучший образец прямой души, о каком только можно мечтать, — когда мечтаешь о рыцарстве. Его жизнь — отважная скачка, без отклонений в пути, без оглядки назад или по сторонам; чтобы он заметил Абеляра, того буквально надо было поставить на его пути; тогда одним ударом копья он опрокидывает блестящего софиста в пыль, протягивает ему руку, поднимает его и следует дальше.

Заболев (под его скамьей пришлось установить вомиториум — «рвотницу»), он героически продолжает путь, не давая себе отдыха, подобно верному подданному, превозмогая слабость, чтобы вопреки року явиться на зов своего Властелина. По пути он проповедует в Везелэ второй Крестовый поход, обращает к папе Евгению III (своему бывшему монаху) энергичные наставления, порой граничащие с обличением, обменивается с альбигойской ересью несколькими безрезультатными ударами шпагой, посвящает несколько дивных молитв Госпоже своих помыслов, царствующей над ангелами, и поет — иначе не скажешь — 70 проповедей на тему «Песни Песней», которые дают его спутникам предвкушение рая, Церкви — прекрасный памятник мистического богословия, а всему миру — веские основания дивиться тому, что вера может сделать с любящим сердцем.

* * *

Но выдающаяся роль, которую совершенно естественно вынудила его играть в тогдашнем обществе сила его гения, ничуть не увлекла его душу. Его прямолинейная воля без остатка отвернулась от этой «земли неподобия» (regio dissimilitudinis), где человек, обезображенный злом, утрачивает образ своего Создателя, чтобы кратчайшим путем достичь «Царства подобия», где душа, вновь обретя черты своего утраченного достоинства, может, наконец, соединиться со своим Господом, ибо св. Бернар был прежде всего сердцем влюбленным, и потому вся душа его тянулась к безвестной монастырской жизни. Он был счастлив, возвращаясь к ее тишине и умерщвлениям плоти; и можно думать, что по возвращении из походов он охотно удвоил бы монастырские подвиги, чтобы наверстать потерянное время. Кажется, что цистерцианская мистика еще и сейчас носит отпечаток этой жажды компенсации. Траппистский орден сильно подчеркивает покаянный подвиг, как бы считая, что его аскетизм отстает от какой-то гигантской программы ограничений. Дело в том, что он знает от своего блестящего рыцаря, что «мера любви к Богу — любовь безмерная»: ничто не кажется ему столь страшным, как быть в этом отношении уличенным в скудости сердца. С этим лозунгом, отвечающим на все, он унаследовал от св. Бернара простоту нравов, усердное почитание Девы Марии, довольно-таки военный стиль жизни, некоторую недоверчивость к проявлениям искусства для искусства и к чисто спекулятивной мысли, вкус к духовной борьбе, привычку не откладывать битву и какое-то дерзновение к отрешенности, в чем, может быть, и заключается один из секретов его радости.

Принятие монашества требует трех предпосылок, а именно: «влечения», «способности» и «призвания». «Влечение» означает естественную склонность к затворнической жизни или к миссионерской деятельности, а «способность» измеряется силами, уравновешенностью и приспособленностью кандидата к жизни в общине. Что касается «призвания», то само слово указывает, что оно не зависит от данного лица.

Но эти три предварительные условия, которые удовлетворяют богословов, общественное мнение подменяет: «несчастной любовью», — что соответствует «способности»; «отвращением от жизни», — что соответствует «влечению», и «внутренней тревогой на основе метафизической тоски» — искаженным отражением призвания. «Превратности судьбы» — также элемент, пригодный для обращения, так что в глазах света идеальный монах — это обманутый влюбленный, стремящийся похоронить свою неврастению под обломками разума. Когда юноша выражает желание сделаться монахом, то его решение, которое юный возраст несчастного не позволяет объяснить превратностями судьбы или отвращением от жизни, чаще всего приписывают жестокому разочарованию в чувствах. Начинают «искать женщину». Если ее нет — заговаривают о «метафизической тоске», а если метафизическую тоску слишком уж трудно согласовать с обычно веселым и спокойным видом обращенного, то, пожав плечами, говорят, что «его коснулась благодать» — как начальник поезда под натиском жалоб ссылается на «роковое стечение обстоятельств». Эти последние слова — одна из тех высших формул вежливости, которыми «порядочные люди» избавляются от затруднительных вопросов. Я знал людей, которые, окажись они свидетелями случая с ап. Павлом на дороге в Дамаск, когда ослепленный преследователь пал в прах к ногам Преследуемого, сказали бы просто: «Ишь — еще одного коснулась благодать!» — и успокоенные этой магической формулировкой, продолжали бы свой путь, отнюдь не стремясь узнать, откуда берется эта благодать, которая одних всадников выбивает из седла, а с других «снимает стружку» тут же, в седле.

* * *

Конечно, случается, что обманутый влюбленный бросается в монастырь, как бросаются в воду или на некоторые другие напитки, и всем известна история юного беглеца в «Исповеди сына века», который сообщил о своем прибытии настоятелю монастыря телеграммой: «Все кончено. Прибываю завтра. Задержите келью». Но разочарование в любви не делает монаха. В таком случае холодное прикосновение келии немедленно приведет вас в чувство, и эти вновь обретенные чувства заявят, что ваше место, без всякого сомнения, не здесь.

* * *

«Отвращение от жизни» никогда и никому не привило жажды неба, а между тем именно по ней-то узнается подлинность призвания. Разумеется, небо, о котором я говорю — не то, которое предлагают нам кинокартины, изображая непригодный для жилья и даже негигиеничный потусторонний мир, где серая когорта изнемогших от пения гимнов избранников натянуто улыбается наподобие бродяг, напичканных компотом и загнанных Армией Спасения в одно нескончаемое воскресенье. Трудно представить себе, чтобы подобный эмпирей мог вызывать такие разительные обращения, в результате которых заселяются созерцательные ордена, в частности — траппистский, сборный пункт простых душ, сразу покоренных раскрывшимся на мгновение Небом. Часто призвания к траппистской созерцательности обнаруживаются неожиданно и самое поразительное в них — внезапность. Призвание, видимо, не встречает ни сопротивления, ни возражений. Согласие дается немедленно, без признаков внутреннего раздумья, мгновенно, как превращение ап. Павла из гонителя в апостола. Так бывает не всегда, но достаточно часто, чтобы наши психологи, сбитые с толку благодатью, отказались понять и перестали даже осведомляться.

* * *

Многие пути ведут в Траппистский орден, но самый короткий, должно быть, военный: у армии солидный гарнизон в Ситo, в том числе немало офицеров. Самый старший из них по чину почувствовал, как сапоги и знаки отличия слетают с него рождественским вечером, когда после веселой вечеринки, проведенной в кабаре с более чем сомнительной репутацией, он отправился с товарищами на традиционно-неизбежную полуночную мессу, которая помогает переварить жирную снедь гражданских и военных праздничных пирушек.

Здесь-то, под одновременный рев органов и праздничных весельчаков, одним из таинственных превращений, которые мгновенно производят в душе больше перемен, чем можно придумать за целую жизнь психолога, армия лишилась многообещающего офицера, а Траппистский орден обогатился монахом, которого он вскоре сделал игуменом. Недавно, впрочем, он получил от своих собратьев разрешение сложить жезл и митру (настоятель Ситo облечен епископским саном), чтобы вернуться в рядовые.

В Ситo генералы мечтают кончить простыми солдатами.

* * *

Траппистский орден — это тот, куда охотно вступают всей семьей. Нередко случается, что в одно прекрасное утро на монастырской аллее нос к носу дети сталкиваются с папой, а мама в это время в трех километрах отсюда принимает постриг у траппистинок.

Мне называли несколько таких семей, «оклобученных» от прадедушки до правнука.

Надо думать, что в некоторых случаях любовное разочарование наследственно.

* * *

Был то траппист или картезианец? Не помню, кто мне это рассказывал, да это и неважно. Кончилось ли приключение в Ситo или в Большой Шартрезе, началось оно в окрестностях кабаре Мулен-де-ла-Галет, вечером на масленице. Очаровательный молодой человек, которому хотелось танцевать, бродил среди полумасок и фальшивых носов… Незачем спрашивать себя о его внутреннем расположении. Ситуация, видимо, исключает полностью разочарование в любви, метафизическую тоску и отвращение от жизни, которые не побуждают к вальсу. Каково душевное состояние юноши, у которого ноги просятся плясать? История сознается в своем неведении. В воздухе парил приятный дух вафель и лимонада, в свете фонариков кружились маски, молодой человек легким шагом отправлялся танцевать…

И тут смешливая девица, пудрившая нос, заметила его в зеркальце своей пудреницы. Что ее толкнуло? Но только она резко повернулась к нему с пуховкой в руке: «Помни, — сказала задира, стряхивая облако пудры в эту, по-видимому слишком серьезную для нее — и для такого места — физиономию, — помни, что ты — прах и в прах возвратишься».

Благодать находит своих избранников где угодно, даже в кабаре, вечером на масленице. Редко, однако, она появляется из пудреницы. Проказница никогда не узнала о последствиях своей «шутки». Она увидела только, как незнакомец, столь мило напудренный ее стараниями, повернулся на каблуках и исчез в темноте. Откуда ей было знать, что ее взмах пуховкой навсегда отправил в монастырь молодого человека, который собирался танцевать?

* * *

Многим родителям, впрочем превосходным, кажется, будто они теряют свое дитя в тот самый момент, когда оно находит себя; и ему лучше признаться в карточных долгах и в шести любовницах, чем в призвании к траппистскому созерцанию.

Когда молодой Робер, работавший художником в весьма легкомысленном еженедельнике, поделился с родными своим намерением поступить в Ситo, вся семья испустила крик ужаса. Выдвинули одну за другой обычные гипотезы, которые все оказались ложными, после чего заговорили о «приступе мистицизма» — юношеской болезни, которая, как всем известно, проходит сама собой, если только ее не лечить; затем о «Бегстве от жизни», с большой буквы, — последней увертке любителя богемы, неспособного пробить себе дорогу и предпочитающего вставать в два часа утра на богослужение вместо восьми часов — на работу в конторе. Призвание — загадка (и всегда будет ею) для мира, чья враждебность по отношению к высшим формам религиозной жизни, разумеется, не смягчилась с той давней поры, когда Фома Аквинат писал страницу за страницей, убеждая христианские семьи не чинить препятствий освящению своих детей.