Чтение онлайн

Но что эти увещевания! Женские всхлипывания неслись со всех сторон, ни на минуту не утихая.

И снова слышалось:

— Не реви, Катя! Погоди, разобьем немцев — и вернусь. Бог помилует, черт не возьмет.

Ванюша наблюдал не один день эти картины. Солдаты показались ему добрыми и мужественными. Даже в тяжелые минуты, подавляя в себе горькие чувства, они могли шутить, смеяться. А потом вновь мрачнели, наполненные тяжелыми думами, горем расставания и, чтобы вырваться из тисков этого томительного переживания, затягивали песни. Пели, разбившись на группы: молдаване запевали свои дойны, в которых грусть перемежалась с буйным весельем; украинцы, закрыв глаза, слаженно, сердечно выводили свое. Вдруг все обрывалось и гремела разухабистая русская песня: «Соловей, соловей-пташечка, канареечка жалобно поет...»

«Поеду, — решил Ванюша, — заберусь в пустой вагон и поеду».

Стандартные составы воинских поездов не всегда заполнялись до отказа, в каждом эшелоне оставалось по два-три пустых вагона. На них-то и нацелился Ванюша. «Столько народу едет, — размышлял он вспоминая о полученном в присутствии отказе, — что и я не пропаду! Важно только, чтобы при отправке не заметили и не высадили».

Правда, он еще попытался «честно» уехать на фронт, подходил, просил солдат:

— Дяденьки, заберите меня с собой.

Те только смеялись:

— Куда тебе, дурень, ехать с нами? Ну, мы люди подневольные — забирают и везут ерманцев бить, вот мы и едем, а нам-то он што — пусть бы себе жил.

Оставался один выход — незаметно влезть в пустой вагон. Ванюша так и сделал. Заранее приметив два незагруженных вагона, он уже на ходу вскочил в один из них. Быстро закрыл за собой дверь теплушки, залез на верхнюю полку для вещей, сколоченную из досок, и затаился там с замершим сердцем.

Поезд набирал скорость, минуя выходные стрелки. Стук колес все учащался. И Ванюша облегченно прошептал:

— Еду-у-у!

Нельзя сказать, чтобы Ванюша испытывал удобства в товарном вагоне на полке из досок, положенных на косые упоры. Но не беда. «Главное, что еду на фронт», — думал он. Каждый поворот колес приближал его к осуществлению давней мечты. На фронте он опять будет среди солдат, в доброту и отеческую ласку которых уверовал всем существом.

Вскоре Ванюша совсем освоился в вагоне, даже отодвигал дверь теплушки, чтобы образовалась щель, и смотрел на мелькавшие поля спелой пшеницы и ржи, на проплывавшие мимо деревеньки и полустанки. Когда поезд подходил к станции, приходилось задвигать дверь и закрывать вагон: ведь так важно уехать подальше от Одессы, тогда, если Ванюша и будет обнаружен, его не отправят этапом обратно.

Стало уже темнеть, когда эшелон подошел к станции Раздельная и остановился. Ванюша снова закрыл теплушку и забрался на полку. Послышался скрежет отодвигаемых дверей вагонов и говор высыпавших на перрон солдат.

Вдруг кто-то отодвинул дверь Ванюшиной теплушки и заглянул в вагон:

— Ребята, смотри, пусто, а нас набили два взвода с пулеметами в один вагон. Давай перегружайсь!

И солдаты дружно полезли в вагон, бросая вперед вещевые мешки и другие немудреные солдатские пожитки. В углу, в сторонке, поставили два пулемета. В вагон вошел взводный унтер-офицер, дядька лет тридцати пяти, с небольшими усами и добрым круглым лицом. Ему сразу уступили место:

— Вы ляжете на верхних нарах, у окна, господин взводный!

— Ну, у окна так у окна, — ответил низкий грудной голос.

Солдат с черной бородкой и усами, рослый и статный, быстро вскочил на нары, расстелил соломенный мат и покрыл его домашним рядном — прямо против Ванюши, что притаился, как перепел во ржи. Единственным его желанием было остаться незамеченным, по крайней мере до тех пор, пока не тронется поезд. А там будь что будет!

Наконец, поезд тронулся, лязгая буферами. Эшелон тяжелый — сорок набитых до отказа вагонов. Паровозу сразу взять его трудно, получаются рывки, да такие, что с полки можно слететь. В теплушке зажгли фонари. Кто-то, забрасывая вещевой мешок на полку, заметил беглеца.

— Ого, хлопцы, да тут зайчишка притаился. Ну-ка, вылазь, косой! — и стал стаскивать Ванюшу с полки.

Ваня смотрел на солдата умоляющими глазами.

— Ты, Бильченко, полегче, не пугай мальца, — это был голос взводного. И, уже обращаясь к Ванюше, унтер-офицер спокойно сказал:

— Вылезай, милок, поглядим на тебя.

Солдаты обступили «зайца». Со всех сторон слышалось:

— Э-э, да это хлопец малый, сосунок.

— А мать-то, поди, ищет.

И опять вмешался взводный:

— Садись-ка, рассказывай, куда путь держишь? — Он усадил около себя смущенного и несколько растерявшегося Ванюшу.

— Рассказывай, рассказывай, не бойсь, мы тебя есть не будем, а так — штаны спустим и малость всыплем, чтобы в воинский эшелон не залазил, — пообещал кто-то из солдат.

— За что вы меня будете бить? — Ванюша ощетинился волчонком. — Я на войну еду!

— На войну-у, — удивился взводный. — Вот оно что. Значит, ерманца бить будем... — И уже серьезно сказал: — А думаешь, сынок, на войне — это все равно что мед лизать да та пряники мазать?

— Нет, ничего такого я не думаю, знаю, что тяжело будет, да так уж решил.

— Значит, решил, а мы тут ведь можем перерешить, — добродушно улыбнулся взводный. — Вот ты нам расскажи, почему убежал из дому, а мы рассудим, правильно ты поступил или нет.

Ванюша, не таясь, все рассказал о себе, о маме, о тете Елене, о своей болезни скарлатиной и о том, что хозяин взял на его место другого «мальчика».

Долго взводный и солдаты судили да рядили, как быть с Ванюшей, и всем взводом решили: пусть едет, а там видно будет; начальству же о нем доложить при подъезде к фронту.

Так Ванюша оказался среди пулеметчиков, которые стали называть его «сынком».

Эшелон шел ходко. Миновали Жмеринку, Казатин, Киев, Чернигов Гомель. Всем стало ясно, что везут их на германский фронт, а не на австрийский. Значит, воевать будет тяжело. Вести с фронта шли плохие вроде как бы побили германцы наших, а «Солдатский вестник», как называли в шутку невесть откуда бравшуюся молву, сообщал, что наших вообще разбили в Восточной Пруссии, а многих взяли в плен, что от армии генерала Самсонова ничего не осталось и о нем самом ни слуху ни духу.

Когда эшелон пришел в Вильно, о Ванюше доложили начальству. Так, мол, и так, обнаружили приставшего хлопца, как быть, что прикажете с ним делать? От начальства последовал приказ: приставшего подростка передать военному коменданту для отправки этапным порядком домой.

Ванюша уперся: даже слезы из глаз брызнули.

— Никуда я не пойду, и отправлять меня некуда. Я бездомный и от вас не отстану!

Взводный унтер-офицер, Митрофан Иванович Шаповалов, уже успевший за дорогу привыкнуть к Ванюше, потрепал его по плечу: