Чтение онлайн

МОРЕВ. Правильно. Если Золушка и превращается в принцессу, она в душе остается Золушкой, ибо лишь страдающая душа прекрасна. Иначе она становится пустышкой, попрыгуньей, по Чехову.

ПОЛИНА. Я становлюсь, на ваш взгляд, такой?

МОРЕВ. Нет, нет. В вас есть достоинство, ум, красота...

ПОЛИНА. Опять красота! Я ведь почти дурнушка. Лишь хорошие вещи скрадывают мое уродство.

МОРЕВ. Теперь вы смеетесь над собой. Это правильно. Я говорю о красоте личности, а не лица.

ПОЛИНА. Как трудно с вами разговаривать. Вы все время меня куда-то подбрасываете. А я хожу по земле. Не хочу быть не лучше и не хуже, какая есть.

МОРЕВ. Лучше нельзя быть. Вы в зените возраста, карьеры, красоты.

ПОЛИНА. Опять!

МОРЕВ. И не только вы. Ныне много прекрасных женщин, не говорю о фотомоделях и актрисах, просто на улице, в метро бросаются в глаза. И почти все курят. Прекрасное - трудно.

ПОЛИНА. А нельзя нам просто объясниться в любви?

МОРЕВ. Мы это и делаем.

ПОЛИНА. Хорошо. Скажите, это были вы со мной тогда ночью? Это вас я приняла за Ореста?

МОРЕВ. А он выдавал себя за ангела?

ПОЛИНА. Значит, это были вы.

МОРЕВ. Нет, я бы не стал выдавать себя за ангела.

ПОЛИНА. А откуда в таком случае вы знаете, что он выдавал себя за ангела?

МОРЕВ. Из новелл эпохи Возрождения.

Вид из окна сверху - золотые вертикали Санкт-Петербурга в сиянии неба и вечности.

2006

Закатное небо над Петербургом 10-х годов XX века с его золотыми вертикалями шпиля колокольни церкви Петропавловской крепости с ангелом, Адмиралтейства - с парусником и купола Исаакиевского собора - с погружением в ночные сумерки улиц...

Из затемнения возникает эмблема кабаре, занимая весь экран: собака неясной породы с головой, повернутой к хвосту, с лапой на театральной маске; ниже надпись:

ПОДВАЛЪ БРОДЯЧЕЙ

С О Б А К И

Михайловская площадь,5

Эмблема спадает или взмывает вверх, как занавес, и мы оказываемся в полуподвальном помещении с гостиной с камином, с буфетом и уборными, а центральное место занимает небольшой зал со сценой, с которой в исполнении Хора звучит «Собачий гимн». Хор состоит из девушек и юношей с особенной красотой, одетых чисто театрально, иногда в масках, под стать убранству кабаре, простому и вместе с тем изысканному, как диковинные цветы на стенах и потолке, или персонажи из сказок Гоцци, словно проступающих со стен и из-за угла.

За пианино Цыбульский Николай Карлович, композитор и музыкант, в потертом фраке, слегка выпивший (его постоянно кто-нибудь угощает вином и даже обедом, поскольку гол как сокол), играет безвозмедно вальсы собственного сочинения и временами вдохновенно импровизирует.

ХОР... Во втором дворе подвал, В нем - приют собачий. Каждый, кто сюда попал, - Просто пес бродячий. Но в том гордость, но в том честь, Чтобы в тот подвал залезть! Гав!

В буфете за одним из столиков Борис Пронин, худощавый, очень подвижный, энтузиаст по темпераменту, артист Александринского театра на второстепенных ролях, чуть ли не статист, в большей мере помощник Мейерхольда во всех его начинаниях и неожиданный организатор артистического кабаре "Бродячая собака", его художественный руководитель и директор. К нему подсаживается Николай Петров, по прозванию Коля Петер, его помощник.

ПЕТРОВ (к буфетчику). Кузьмич, какое нынче меню?

КУЗЬМИЧ. Все то же. Выбор невелик.

ПЕТРОВ. Нет, что там написано?

КУЗЬМИЧ. Коля Петер, вы хотите, чтобы я прочел меню вслух? Извольте.

Берет в руки листок с эмблемой «Бродячей собаки» и эпиграфом из Козьмы Пруткова: «Пища столь же необходима для здоровья, сколь необходимо приличное обращение человеку образованному» и читает:

В 6 часов у нас обед И обед на славу. Приходите на обед. Гау! Гау! Гау!

Очень смешно. (Читает.) В «Бродячей собаке» ежедневно интимные обеды (5-9 часов вечера). А вот и меню на субботу 27 октября 1912 года.

ПЕТРОВ. Наконец-то дошли до главного.

КУЗЬМИЧ. Собачьи битки с картофелем - 40 копеек.

ПЕТРОВ. Из настоящей собатчины? Мы не каннибалы!

КУЗЬМИЧ. Из говядины, Коля Петер, из говядины.

ПЕТРОВ. Почему в таком случае собачьи битки?

КУЗЬМИЧ. По применению. Для собак. Для настоящих бродячих собак. А для тех, которые имеют дом и привычны к пище хозяев, холодный поросенок с хреном и сметаной. И то же за 40 копеек. Дешево. Разоримся. Холодная осетрина провансаль. Это 75 копеек. Беффштекс с гарниром - 75 копеек. Вам что подать?

ПЕТРОВ. Вина, братец. Ты так вкусно читаешь меню, что я уже сыт. Мадеры.

ПРОНИН. Что, Коля Петер, в кармане пусто?

ХОР... Лаем, воем псиный гимн Нашему подвалу! Морды кверху, к черту сплин, Жизни до отвалу! Лаем, воем псиный гимн, К черту всякий сплин! Гав!

Хор сбегает в зал, часть его усаживается здесь за столики, сливаясь с публикой, другая часть, прежде всего юноши, спешит в буфет, кто-то голоден, кому-то надо выпить...

Два немолодых актера.

СЕРАФИМ. Гимн у меня неизменно вызывает столь отчаянные патриотические чувства, что мне хочется тотчас выпить.

ГАВРИЛА. Серафим! В чем проблема, дружище? Идем в буфет. Я охотно составлю тебе компанию.

СЕРАФИМ. Мне не можешь ты, Гаврила, составить компанию.

ГАВРИЛА. Что я не той породы?

СЕРАФИМ. Не в породе суть, а в природе вещей, что отягощает как твой карман, так и мой. И там, и здесь пусто.

ГАВРИЛА. А разве мы не выступали вместе с Хором и не заработали на глоток вина?