Чтение онлайн

— Смотри-ка, что делается! — сказал чей-то голос.

На секунду застыв над головами бойцов, пенистый гребень сломился и с грохотом рухнул на палубу.

Вихров только успел крикнуть: «Держись!», как вода заполнила ему уши, ноздри и рот. Он видел вокруг себя кипевшую пенистую массу, со страшной силой несущуюся мимо него. Стараясь удержаться и не упасть, он обеими руками схватился за поручни.

Увидев, как верхушка волны переломилась над палубой, Кузьмич быстро присел, но вода, обрушившись, подхватила его и понесла. Потом его больно ударило обо что-то и, как ему показалось, бросило за борт. В порыве отчаяния он стал размахивать руками и вдруг почувствовал подле себя человека. Кузьмич вцепился в него, потерял и снова нашел. Они барахтались, сжимая друг друга. Вода схлынула, отбросив их к переборке. Дрожа и задыхаясь, они поднялись и при блеске молнии посмотрели в упор друг на друга.

— Василий Прокопыч!

— Федор Кузьмич!

Лекпом прослезился. Но трубач не понял, что его друг, растрогавшись, плачет. По бледным лицам обоих стекала вода.

— Можно вас обнять, Василий Прокопыч?

— Сделайте одолжение, — сказал старый трубач.

Они обнялись, но тут же пошатнулись: пароход круто полез на волну…

— Кудряшов стоял на капитанском мостике, искоса посматривая на сутуловатую фигуру капитана, немолодого уже человека с кустистыми бачками на добродушном лице.

— Нет, шторма я не боюсь, — хрипловато говорил капитан, отвечая на вопрос Кудряшова. — Вот за пароход, правду сказать, я опасаюсь. Пароходишко старенький, еле ползет… Машина расхлябана. Слышите, стучит?.. А ей так не положено. Нет. За эти годы вконец добили. И англичане им пользовались, и мусаватисты… Полный! Полный вперед! — крикнул капитан в рупор машинного отделения, увидев, что навстречу им идет большая волна, — Да, вконец добили, — повторил он, помолчав. — Ну ничего, скоро все наладится. Я как-то с товарищем Кировым шел, с Сергеем Мироновичем, а он и говорит: «Дайте время, на Каспии будут такие пароходы ходить — не чета теперешним».

— Вы так все время и плаваете? — спросил Кудряшов.

— Нет. В двадцатом году на фронт пошел. Конную армию снарядами снабжал…

— Смотрите, как разбушевалось, — заметил Кудряшов. — А я думал, Каспийское море самое спокойное.

Капитан усмехнулся.

— Спокойное? Э, нет, товарищ дорогой, наше море норовистое, как и Балтийское… Правду сказать, я давно не видал такой качки… Как бы шторма не было… Ну что ж, встретимся и с ним, — заключил он спокойно.

Кудряшова беспокоило отсутствие Федина. Узнав, что швы судна расходятся и в трюме сильно прибывает вода, комиссар попросил капитана ничего не говорить Кудряшову, а сам собрал бойцов-коммунистов и спустился в трюм.

Кудряшов опасался, не случилось ли чего с комиссаром. Он уже несколько раз собирался сойти вниз, но потом решил, что ему лучше остаться на палубе, чтобы в критическую минуту, если она придет, отдать распоряжения.

Капитан подвинулся к нему и сказал что-то, но свирепый ветер заглушил голос. Наваливаясь всей своей тяжестью, ветер приостановил задрожавший по всем швам пароход. Тревожно зазвучал звонок машинного телеграфа.

— Держитесь крепче! — крикнул капитан.

Навстречу судну с угрожающим грохотом шел из тьмы чудовищный вал, увенчанный пенистым гребнем.

Кудряшов схватился за поручни, присел и увидел человека в плаще, который, борясь со встречным ветром, медленно полз, поднимаясь по трапу.

Тяжелая волна с оглушительным шумом обрушилась на капитанский мостик. Потоки воды хлынули вниз. Оттуда донеслись дикие крики. Судно накренилось так, что Кудряшов еле устоял на ногах. Свистящий ветер оглушал, ревел, брызгал в лицо соленой водой, давил, прижимая Кудряшова к металлической стенке.

Вдруг он почувствовал, что кто-то схватил его за руку, и оглянулся. Человек в плаще совал ему обшитую войлоком теплую флягу.

— Что?.. Кто это?! — закричал Кудряшов.

— Я… сестра Марина… возьмите… чай… горячий! — напрягая голос до крика, ответила девушка.

— Где комиссар?..

— Комиссар… с бойцами…

— Как… у вас… там?

— Ничего… свет погас… Лошадей укачивает… Страшно смотреть… Я… пойду…

Маринка отдала флягу и, цепляясь за поручни, стала спускаться по трапу.

Вокруг громоздились пенистые гребни. Пароход то взлетал на волну, то проваливался в черную пропасть, Море словно взрывалось под ним, сотрясая его до основания, бросая с борта на борт.

Маринка ощупью шла вдоль боковой переборки… Впереди показалась какая-то тень. Девушка остановилась. В темноте послышалось дикое ржание, и лошадь с топотом ринулась на нее. Маринка отскочила, оглянулась и вскрикнула. При яркой вспышке молнии на корме возник черный силуэт лошади. Вот она взвилась на дыбы и, перемахнув через борт, кинулась в кипевшее море.

Девушка закрыла лицо руками и присела на палубу. Мимо нее прошли, покачиваясь, два человека. Один из них держал зажженный фонарь.

Она поднялась и, хватаясь за поручни, прошла под мостик. Здесь было тихо. Тусклый свет качавшегося фонаря отбрасывал неясные блики на лежавших вповалку людей. Слышались вздохи и стоны.

С бледным, бессмысленным от ужаса лицом сидел в углу Лавринкевич. Губы его шевелились. Тут же лежал матрос. Он то хватался за горло, то со стоном мотал головой.

— Эх, и братишку укачало! — подумала девушка. На ее юном лице мелькнула сочувственная улыбка. Но она тут же подняла голову и насторожилась. Два бойца, в одном из них она узнала Харламова, кого-то несли.

— Ну-ка, Мариночка, принимай раненого, — сказал Харламов. Он бережно положил подле нее человека.

Девушка нагнулась и увидела Федина. Кровь струилась по его лицу. На щеке была содрана кожа. Он был без сознания.

— В первом эскадроне, стало быть, почти все бойцы полегли: укачало, — говорил Харламов, в то время как Маринка вынимала йод и бинты, — Кони разбежались… Один в воду махнул, а другого комиссар за уши схватил, удержал. Что значит сильный человек! Уж на что я здоровый, а он, пожалуй, поздоровее меня.

Перевязав раненого, Маринка поглядела вниз, откуда тянуло теплом и терпким запахом машинного масла. Там все находилось в движении. Неслышно терлись один о другой блестящие диски, покачивались какие-то рычаги. Шипели паром гигантские цилиндры. Бледный свет фонаря бежал вверх и вниз по размеренно качающимся шатунам, которые как огромные кости исполинского скелета, то появлялись в отблесках света, то уплывали в глубокую полутьму, откуда доносились тяжелые вздохи одряхлевшей машины.

А снаружи все сильнее доносилось завывание бури.