Чтение онлайн

– Мир?
– усмехнулся я.
– Если бы Джеванширские беки не предали свой народ там, в Тертерской низине, можно было бы спасти людей от резни... И я не потерял бы отца, мать, брата, жену... И потом - с кем мир, уважаемый кербелаи Мухаммад? Я знаю, кто был на том совещании от армян. Ведь не Амазасп, а те, на чьи деньги он вооружает своих бандитов. А кому покровительствует Воронцов-Дашков - знает весь Кавказ!

– Сынок, - ласково перебил он меня, - ты стал гачагом, ты свято мстил, ты защищал... Невинных душ не губил. Но теперь, прошу тебя, оставь войну, вернись к жизни. Родине нашей нужны образованные люди, чтобы говорить с властью, заявлять о наших правах. Депутатами от Закавказья в первую Думу в Петербурге стали пятеро мусульман.

Что я мог ответить ему? Я не доверял такой власти, которой, как хотели, крутили те, кто проливал нашу кровь, будто воду. Кто незваным гостем пришел на наши земли из Персии и Турции и теперь решил потеснить хозяев, просто-напросто убивая их. Но и в могиле мусульманам не было покоя. Сколько видел я наших разоренных кладбищ по пути из Гянджи в Зангезур. И таких еще больше было под Эриванью!

– Вернуться к жизни я не могу, - твердо ответил я старику.
– Между ней и мною нет теперь ничего общего, кербелаи Мухаммад! Я нигде не могу пустить корни - они подрублены навсегда дашнакским кинжалом, погубившим жену и моего нерожденного сына. Мой мир не трагичен, а безысходен. И родина моя - не страна, а рана, которая не рубцуется.

Я увидел слезы на его глазах. И замолк. И какое-то время мы ехали в молчании.

– Мир?
– снова начал я.
– Что ж! Я посмотрю... Был гачагом, стану гарибом...*

______________ * Гариб (арабск.) - странник, человек, вынужденный проживать вдали от родной земли.

– Отдохни хотя бы немного в моем имении, сынок, - тихо сказал кербелаи Мухаммад, - я буду счастлив принять такого гостя, как ты.

И я стал странником...

Успел до мировой войны совершить паломничество в Мекку и посетить Каир, проехал Турцию вдоль и поперек. Был в Венеции и Лондоне, Вене и Париже, учился языкам, читал... Размышлял о пережитом, писал. И старался не встречаться ни с кем из России, - потому что в любой политический кружок выходцев оттуда втирались армяне, и я не мог слушать их привычный вселенский плач о судьбе своего самого великого и несчастного, угнетаемого племени. Там, в Европе, я воочию убедился, насколько прочно они проникли в печать и к подножью тронов сильных мира сего. Но европейцы не знали фактов, а я их знал, однако всякая моя правдивая речь встречалась, в лучшем случае, снисходительно, а в худшем - в штыки.

И я опять выбрал одиночество. Не было смысла проповедовать глухим, а тот, кто хотел услышать, тот сам находил меня. Лишь однажды в Париже у меня завязался серьезный спор с одним русским философом, которому, правда, была неизвестна моя судьба.

Помню, заговорили мы о добре и зле, и он убеждал меня: "Поступай так, как будто бы ты слышишь Божий зов и призван в свободном и творческом акте соучаствовать в Божьем деле, раскрывай в себе чистую совесть, дисциплинируй свою личность, борись со злом в себе и вокруг себя, но не для того, чтобы оттеснять злых и зло в ад и создавать адово царство, а для того, чтобы реально победить зло и способствовать просветлению и творческому преображению злых".

Услыхав эту искреннюю проповедь человека, которого Провидение уберегло от того, чтобы увидать разорение собственного дома, я замер, пораженный его утопическим красноречием.

Мы прогуливались по набережной Сент-Луи, откуда открывался прекрасный вид на собор Нотр-Дам. Река у наших ног отсвечивала всеми оттенками перламутра, а дома и кроны деревьев, росших у самой воды, окутывала золотистая дымка, как на полотнах импрессионистов. Я и сам казался себе здесь размытой, потерявшей очертания фигурой, игрой свето-воздушной среды на пейзаже Моне. Не было ничего более неорганичного окружающему, чем то, что мой спутник вынуждал меня произнести.

Бороться со злом в себе или нет - это трудный выбор, но посильный каждому, следующему путем веры. Но способствовать просветлению и творческому преображению злых, да еще упорствующих во зле, находящих ему оправдание в неких укорененных в веках и произвольно заданных якобы высших целях?

– Кто я такой, чтобы создавать адово царство? И по силам ли подобное смертному?
– спросил я моего спутника.
– Да и чем прикажете способствовать просветлению и преображению злых? Словом? Непротивлением злу насилием, как призывает Толстой? Непротивлением тому, кто приходит к тебе отнять жизнь твоих близких, разорить твой очаг? Нет уж, позвольте мне уничтожить врага, а быть ему в раю или в аду - определит Господь. Так же, как и я сам отвечу в Судный день за свои дела. Но если не уничтожать зло - значит, способствовать созданию адова царства на земле.

И я рассказал ему то, что видел в 1905 -1906 годах в Баку, Зангезуре, в Тертере...

– Но почему так... происходило?
– с трудом выговорил он.

Излагать даже вкратце историю армян мне не хотелось. Меня давно поражало в русских, что они совсем не знали народы, которых собрали, завоевали, соединили в одну страну, называемую Российской Империей. Они благоволили к тем, кто, как им казалось, становился похож на них, укреплял и поддерживал общие государственные задачи, и не вникали в то, что у сегодняшнего союзника, заверяющего в вечной преданности, могут быть отличные от твоих замыслы и свои собственные виды на тебя.

– Так происходило, происходит и будет происходить, - отвечал я, потому, что армяне в руководящем ядре своем сохраняют в веках преемственность целей. Их мессианская идея - Великая Армения от моря до моря. Разве не так бредил Ричард Львиное Сердце Иерусалимом? Разве не так кто-то грезит в России о Константинополе-Царьграде? А евреи мечтают о Палестине? Если мечты и грезы эти выливаются в поэзию, в философию, в творчество - это одно. А если в руки берут меч и отправляются воевать? Мы кавказские турки - исконные жители Закавказья. Мы подвергались завоеваниям, но не стремились завоевать других. Нам не нужно чужой земли, но на своей мы имеем право жить спокойно, не опасаясь, что кто-то придет резать и насиловать наших детей, жен и сестер... А если все же придет, уж позвольте мне взять в руки меч, а не проповедовать врагу просветление и преображение.

– Да, да, - он смутился и виновато посмотрел на меня.
– Мы, бывает, действительно живем на вулкане и не знаем об этом.

Я не стал добавлять, что и не хотим знать...

Когда все обвалилось в 17-м, в холодном и голодном зимнем Баку, раздираемом распрей между большевиками и дашнаками, заваленном трупами мирных жителей, я получил от него с оказией письмо из Петрограда. Наряду с кратким описанием того, что они пережили за две революции, он сообщал о расстрелах без суда многих его близких друзей и о том, что только теперь по-настоящему понял меня. Он собирался в эмиграцию.

После мартовских событий 1918 года случайно столкнулся с Алимардан беком на улице около черного обгорелого остова "Исмаиллийе". Я уже знал, что его арестовывали. Сам я все эти четыре "черных" дня прожил в Мардакянах. Меня не искали только лишь потому, что я недавно вернулся из Мешхеда и об этом в Баку практически никто не знал. Мне теперь следовало быть очень осторожным в городе: оказаться убитым на месте - о подобной участи человек с моей репутацией среди армян, - а именно они под разными масками правили теперь бал в Баку, - мог только мечтать.

– Что намереваетесь делать?
– спросил Алимардан бек.

– То же, что и раньше...
– коротко бросил я.
– Собираю отряд. Если не научимся воевать, нас сомнут.

После краха империи Алимардан бек возлагал надежды на мировые державы, которые должны были поддержать независимую Закавказскую федерацию по типу Швейцарской и общий с грузинами и армянами сейм, что, по его мнению, сняло, хотя бы на время, взаимные территориальные претензии.

– Аль-джаннат тахте ал-золал-уль-юфь*, - сказал я ему по-арабски.