Чтение онлайн

Собрав из жителей окрестных сел отряд в двести человек, мы заняли позицию в Забукском ущелье. Трижды отряды Андраника пытались прорваться здесь из Зангезура в нагорную часть Карабаха, но каждый раз мы обращали их вспять.

А из донесений в Эривань, перехваченных у гонцов Андраника, взятых нашими лазутчиками в плен, стало известно, что он уже объявил Зангезур, Карабах и расположенные к северу от Нагорного Карабаха территории Гянджинской губернии - "Малой Арменией" со столицей в Шуше. Здесь же рыскали, будто жирные крысы, и другие "армянские герои" -Амазасп, генерал Дро, полковник Долуханов. Нападали на села под покровом ночи, вгрызались спящим людям в горло, пили живую кровь и, опьянев, насиловали, жгли, взрывали, расстреливали. Добивали рассеянные по лесам группки беженцев. На больных, слепых, покалеченных, старых пули не тратили - сжигали живьем.

В Гянджинском округе осело свыше двадцати тысяч беженцев. В Шемахинском - около тридцати тысяч. А всего беженцев только по Новобаязетскому, Эчмиадзинскому и Эриванскому уездам доходило до 200 тысяч человек.

Газета "Азербайджан" писала зимой 1918 года: "Армяне задались целью вырезать все мусульманское население Зангезурского, Шарурского, Нахчиванского и Ордубадского уездов, "очистить" все эти уезды от мусульман, чтобы на будущей мирной конференции в Европе доказать свои права на эти территории и объявить их Арменией".

Разбившись на два отряда, примерно по сто человек, мы встали лагерем в горах вокруг Охчинского ущелья и организовали оборону окрестных сел. Кончался март, но я не замечал весны, гор, покрывшихся нежной молодой зеленью, будто шелковистая шерсть ягнят. Все заслоняли картины армянских зверств. Сколько мы уже миновали разоренных сел? Я потерял им счет. Во всяком случае, в Зангезурском уезде их было более ста. И всякий раз, видя изнасилованных женщин, обезглавленные тельца детей, груды обоженных черепов и костей, я спрашивал себя, когда же мы остановим их? Когда прервем этот пир людоедов? Мои аскеры, я знал, склоняя голову на пепелищах, произносили про себя слова проклятия и мести, которые вселяли бесстрашие в их души, помогали в боях неудержимо крошить неизмеримо превосходящего числом врага.

В редкие часы отдыха я по привычке к одиночеству уходил за версту от лагеря в горы к роднику, спадающему со скалы, словно маленький водопад. Его алмазная ледяная вода придавала моему телу бодрость. Как-то раз на пути туда я встретил в лесу мальчика со своей сестрой - девушкой лет пятнадцати. Они шли на яйлаг к своему отцу сообщить, что в его отсутствие в семье родился еще один сын... Их сопровождал кряжистый старый дед с винтовкой на плече. Пока разговаривал со стариком, дети увидели белку и теперь следили за тем, как она, распустив рыжий пушистый хвост, перелетает с вершины на вершину сосен. Легкий смех девушки пересыпался жемчужинами в лесной тишине. Она обернулась на нас, склонила голову и искоса взглянула в мою сторону, тут же застенчиво прикрыв смеющийся белозубой улыбкой рот кончиком платка. Что-то дрогнуло во мне: ее искрящийся глубокий взгляд напомнил мне мою Сону. Длинные ресницы, как опахала, бросали на розовые щеки таинственную тень. Это был бутон, обещавший дивную красоту будущего цветка.

– Ниса, Шакяр, - обратился к детям старик, смотревший на девушку с плохо скрываемой гордостью, - подайте мне мешок с гостинцами для отца, угостим уважаемого Ибрагим бека нашей домашней снедью.

Я поблагодарил его, приняв сверток, вкусно пахший забытым дымом очага, которого сам не имел. И невольно следил за точеной фигуркой Нисы, за движениями ее гибких рук.

Они исчезли в лесной чаще, а я все никак не мог отогнать марево воспоминаний, милосердным светом былого счастья потеснившее мрак моего сердца. Ниса, как росток первоцвета сквозь мерзлую землю, пробилась сквозь вечную ночь моей души.

Я засиделся у родника. Ничто не нарушало мой покой. Лишь раз показалось: в горах раздались выстрелы...

Пятеро тяжелых, воняющих потом и перегаром туш навалились на меня, когда я уже собирался уходить. Один упал прямо со скалы надо мной, оглушив, что притупило первую отчаянную мысль: "Взяли живым!" Второе же, о чем я подумал со злобой на себя: "Где мое чутье? Неужели они выведали, в какой стороне наш лагерь? Сколько их здесь?"

Мне тут же на голову надели мешок, связали руки и накинули на шею веревочную петлю. Кто-то из них сорвал у меня с безымянного пальца левой руки золотой перстень со змеей - память об отце. Я даже толком не успел разглядеть их лиц. Подталкивая в спину ружьем, повели на веревке вниз с горы, но в сторону, противоположную той, откуда я пришел. Несколько раз я падал, цепляясь ногами за поваленные деревья, меня поднимали пинками и волокли вперед. Из коротких реплик, а я знал армянский язык, понял, что меня повезут в штаб. Эти не были зинворами Андраника. Жители какого-то из близлежащих армянских сел, они после пира хищников налетали шакалами на остатки добычи. Как я был не прав, отговаривая товарищей уничтожать армянские села. Словно ядовитая грибница, они распространяли вокруг себя споры смерти.

Скоро я услышал тихое ржание лошадей. Меня, будто куль, перекинули поперек седла и повезли.

Меньше часа прошло, и я услыхал звуки людских голосов, блеянье овец, мычание коров. Мы въезжали в село. Вот лошадь моя встала. Меня столкнули на землю, развязали и сняли мешок. Я стоял на большой поляне, посередине горел костер, из-за деревьев сада выглядывала крыша добротного дома. Около походных палаток суетились вооруженные люди. Виднелись укрытые ветками повозки с пулеметами. Слева я различил очертания знакомых гор. Значит, буквально у нас под носом, на окраине этого якобы мирного села Каладжи гнездились андраниковцы. А ведь еще буквально неделю назад его староста и с ним несколько почтенных жителей приезжали для переговоров в соседнее азербайджанское селение и божились, что не пустят к себе вооруженных бандитов, обязательно предупредят соседей, если те у них появятся. Этот лагерь возник здесь явно не вчера. Армяне в очередной раз поймали азербайджанцев на доверии к слову. "Поделом тебе, Ибрагим!" - мысленно усмехнулся я. Самому погибнуть было не жаль, но вот как предупредить мой отряд?

Меня подвели к палаткам. На руке одного из конвоиров я заметил свой перстень: сверкнул слезою змеиный глаз... Главный из зинворов тоже углядел его, подошел ближе. Я слышал, как он сказал: - Дай сюда! Они заспорили за моей спиной, потом вспыхнула драка. На шум из палатки вышел обмотанный пулеметными лентами молодой парень, прикрикнул на спорящих, приблизился, не глядя на меня. Взял кольцо, рассмотрел, повертев в руке, и без слов надел на палец себе...

Меня толкнули на землю перед ним, и один из моих захватчиков начал, запинаясь, рассказывать, где они меня поймали.

Молодой пнул меня носком сапога и равнодушно спросил по-русски: - Ты русский понимаешь?

Я молчал, стараясь ничем не выдать себя. Крестьяне подняли меня, заломив за спину руки. Парень попытался заглянуть мне в глаза, и на секунду взгляды наши скрестились.

Он отшатнулся, будто ошпаренный, бросил своим коротко уже по-армянски: - Этот мертвец...
– помедлил.
– Займетесь им вечером.
– Исчез в палатке, а меня с пинками поволокли в сторону прочного каменного сарая на краю поляны. На старом дубе, росшем у входа туда, болтался в петле голый человек, голова его свисала на плечо, снизу под ним еще дымился огонь костра, ноги до паха обуглились, седые волосы скрывали лицо и только разверстый рот беззвучно кричал о тех муках, которые пережил он, пока не отошла его душа... Под стеной сарая я увидел мешок, весь пропитанный кровью, приглядевшись, заметил, что он тихонько шевелится... Конвоир мой пихнул его ногой, захохотал, а мешок застонал так, что у меня встали на затылке волосы.

– Вот твоя сестра, - засмеялся солдат, когда я застыл над мешком как вкопанный.
– Уже падаль. И сам ты труп.

Он открыл замок и втолкнул меня в сарай. Крикнул: - Если не понял еще, мусульманская свинья, так скоро поймешь, даже псы не станут жрать твои потроха!

Дверь захлопнулась. Щелкнул замок. И я очутился во тьме.

Я знал, что отсюда не спастись. Что телу моему предстоят ужасные часы, пока все не кончится для меня на этой земле. И упрекал себя лишь в одном, что мало повоевал, что и теперь, уходя, не смогу многих из них забрать с собой. "Как ты несправедлива ко мне, судьба!
– взроптал я.
– Почему не послала гибель в открытом бою? Я бы перед смертью видел смерть наших врагов".

"Испытание... Тебе дано испытание"...
– эта мысль, внушенная мне как будто со стороны, неожиданно успокоила меня. Что ж... Пусть рвут, режут, жгут... Что плоть? Она тлен... Сознание мое будет не здесь... Я уйду прежде, чем рука палача остановит мое сердце навсегда.

Глаза привыкли к темноте, и я осторожно обследовал свою тюрьму. Нет, прочны были стены. Я вновь упал на влажную, жирную, пропитанную ужасом тех, кто был здесь до меня, землю и вытянулся в изнеможении. Загремели замки. Дверь приоткрылась. На меня упал солнечный луч. "Уже?" - даже с каким-то облегчением подумал я, но, постояв немного в проеме двери и о чем-то переговорив шепотом, двое пришедших вновь захлопнули ее. И я вдруг уснул... Рыжая белка мелькала в ветвях, и смеялась девушка. Только вот лица ее я не увидал...