Чтение онлайн

– Сестрица Дай-юй дома?

– Кто это? – послышался в ответ голос Цзы-цзюань. Она откинула дверную занавеску, выглянула наружу и, увидев Бао-юя, с улыбкой сказала: – Это вы, второй господин? Барышня дома!.. Пожалуйста, пройдите…

Бао-юй последовал за Цзы-цзюань во внутреннюю комнату, где находилась Дай-юй.

– Скорее проси второго господина! – послышался голос Дай-юй.

Бао-юй подошел к двери комнаты Дай-юй и увидел по обе стороны ее написанную на полосах бумаги параллельную надпись, которая гласила:

Бао-юй переступил порог и с улыбкой спросил Дай-юй:

– Что ты делаешь, сестрица?

Дай-юй подошла к нему:

– Посиди! Я только что переписывала сутру, мне осталось только две строчки. Подожди – я закончу, а потом поговорим.

Она приказала Сюэ-янь налить Бао-юю чаю.

– Не беспокойся, пиши, – махнул ей рукой Бао-юй.

В это время взгляд его упал на висевшую на стене полосу шелка, на которой была изображена Чан Э с прислужницей; возле них была изображена дева-небожительница с прислужницей, которая держала в руках что-то похожее на узел с одеждой; обеих окружали клубящиеся облака.

Эта картина, нарисованная в подражание Ли Лун-мяню [36] , называлась «Соперничество в стужу», и надпись к ней была сделана смешанным каллиграфическим почерком.

– Сестрица, ты, наверное, недавно повесила эту картину? – спросил Бао-юй.

– Да. Мои служанки вчера убирали комнаты, я вспомнила об этой картине, велела разыскать ее и повесить.

– А какой у нее сюжет? – поинтересовался Бао-юй. – Ты не знаешь его происхождения?

– Ты сам его прекрасно знаешь! – засмеялась Дай-юй. – А еще у меня спрашиваешь!

– Я забыл, сестрица, – промолвил Бао-юй. – Напомни мне, если не трудно!

– Неужели ты не помнишь изречения: «Цин-нюй и Су-э не боятся стужи, среди холодного лунного света и сверкающего инея они соперничают в красоте друг с другом»?

– Вот оно что! – воскликнул Бао-юй. – Оригинальный сюжет! И повесила ты картину как раз к сезону!

Он приблизился к картине и начал внимательно приглядываться к ней.

Между тем Сюэ-янь заварила чай и подала Бао-юю. Тот взял чашку и стал пить.

Дай-юй, окончив писать, сказала Бао-юю:

– Прости, что я была к тебе невнимательна…

– К чему церемонии, сестрица! – прервал ее Бао-юй.

И вдруг он обратил внимание, что Дай-юй в своей теплой шубке и надетой поверх нее белой безрукавке, подбитой мехом горностая, в расшитой цветами парчовой юбке, какую когда-то носила Ян Гуй-фэй, с пышными волосами, заколотыми лишь одной золотой шпилькой, выглядит необыкновенно прекрасной.

Поистине:

– Сестрица, ты эти дни играла на цине? – спросил вдруг Бао-юй.

– Нет, – отвечала девушка. – Приходилось все время писать, и руки совсем одеревенели. Где уж тут играть?!

– Не беда, – успокоил ее Бао-юй. – Я считаю, что, хотя цинь благородный инструмент, в нем мало привлекательного. Я никогда не слышал, чтобы игра на цине принесла кому-нибудь богатство и долголетие, зато она всякому приносит печаль и горестные думы. Кроме того, чтобы играть на цине, необходимо запоминать ноты, а это требует траты душевных сил. У тебя же, сестрица, слабое здоровье, и было бы лучше, если б ты избегала лишних хлопот.

Дай-юй рассмеялась, прикрыв рот рукой.

– Это тот самый цинь, о котором ты говорила? – спросил Бао-юй, указывая пальцем на стену. – Почему он такой короткий?

– Он вовсе не короткий, – с улыбкой возразила Дай-юй. – Я немного училась играть на нем в детстве. Его сделали специально для меня, ибо с большим я не могла управиться. Он сделан не из сухого тунга, из которого изготовляют подобные музыкальные инструменты, но собран настолько искусно, что дает удивительно приятный звук. Ты погляди: этот цинь старинный, и лак на нем покрыт тоненькими трещинками, которых так много, как волосков в бычьем хвосте. Одним словом, пожаловаться на инструмент нельзя.

– Ты какие-нибудь стихи сочинила, сестрица? – спросил Бао-юй.

– С тех пор как было создано поэтическое общество, я мало занимаюсь стихами, – отвечала Дай-юй.

– Не обманывай, – засмеялся Бао-юй. – Недавно я слышал, как ты подбирала музыку к стихотворению, где были слова:

Мне эта мелодия показалась необыкновенно чистой и звучной. Ну что, было такое?

– Как ты мог услышать? – удивилась Дай-юй.

– Я направлялся домой с «террасы Ветра в зарослях осоки» и проходил мимо, – стал рассказывать Бао-юй. – Услышав звуки прекрасной мелодии, я не захотел тебя прерывать, немного послушал и удалился. Но я хочу спросить тебя: почему мелодия, такая ровная и спокойная в начале песни, стала слишком заунывной к концу?

– Мелодия всегда зависит от настроения, – объяснила Дай-юй. – Меняется настроение, меняется и мелодия; здесь нет твердо установленных правил.

– Вот как! – произнес Бао-юй. – Жаль, что я не разбираюсь в музыке! Выходит, я слушал напрасно!

– По музыке мало кто умеет определить состояние души играющего, – улыбнулась Дай-юй. – Да и в древности таких людей почти не встречалось.

Бао-юй прикусил язык, чувствуя, что сказал лишнее; он боялся огорчить Дай-юй и сидел молча. Ему хотелось многое сказать девушке, но он был не в состоянии произнести ни слова. Дай-юй задумалась над своими словами, которые вырвались помимо ее воли; ей показалось, что она слишком холодно отнеслась к Бао-юю, и она тоже молчала.

Бао-юй решил, что она может подумать, будто все, что он говорил, было сказано умышленно, поэтому он встал и с улыбкой промолвил:

– Ладно, сестрица, я пойду! Я хочу навестить третью сестру Тань-чунь.

– Справься от моего имени о ее здоровье, – попросила девушка.

Бао-юй обещал исполнить ее просьбу и вышел.

Проводив его до дверей, Дай-юй вернулась в комнату, про себя думая:

«Бао-юй в разговорах со мной чего-то недоговаривает; то в его словах сквозит горячее участие, то от них веет холодом! Не пойму, в чем дело!»