Чтение онлайн

Невозможно было сказать кто из Древнейших покоился под этим песком. Некоторое время Джой просидела с тонким черепом и длинными, все еще сохранившими изящество костями; потом аккуратно, как только могла, вернула их на прежнее место, прочитала короткую молитву, которой научила ее бабушка, и ушла.

Ни Ко, ни Турику она ничего не сказала, да и себе не позволяла слишком помногу размышлять о том, что проистекает из ее находки. Вместо этого она стала проводить куда больше времени в обществе ручейной яллы или тируджа, которых тайны Древнейших нимало не интересовали. Ей было хорошо с ними, не лезшими к ней ни с какими вопросами, и Джой этого хватало, она даже простудилась, слишком увлекшись попытками научиться плавать, извивая особым манером тело. Она еще ощущала по утрам слабость, когда однажды в ней шевельнулся голос Лорда Синти, произнесший: «Пора» — и тут же явился, чтобы проводить ее до Границы, Турик.

Джой очень надеялась встретиться по пути с самим Лордом Синти. У нее были вопросы к нему, к тому же она чувствовала, что черный единорог где-то недалеко. Но он так и не появился. Они уже почти добрались до Границы, когда Джой, обернувшись, чтобы сказать что-то Турику, услышала запашок мыла и обнаружила шагающего рядом Индиго.

— Твой дружок, — сказал юноша, — унесся выполнять какое-то идиотское поручение. Скоро прискачет назад.

Несмотря на такой выбор слов, в голосе его не слышалось обычной надменности. Джой остановилась.

— Вы смертны, — сказала она.

— Мы не бессмертны, — ответил Индиго, — мы просто очень долго живем, очень. И не каждый из нас уходит с Лордом Синти, чтобы провести зимние месяцы в глубоких медитациях. Настанет весна, один-другой из нас не вернется, и тогда Древнейший скажет, что он просто покинул нас, удалился в Великое Одиночество, которое рано или поздно ожидает каждого. Это их первая ложь. Вторая тебе известна.

— Но почему? — прошептала Джой. — Почему не сказать молодым все с самого начала? Ведь все же умирают.

— Старая ложь становится истиной, дай ей только достаточно времени. А это ложь очень старая, старше самого Лорда Синти. И тот, кто прожил достаточно долго, присоединяется ко лжи. Разве по вашу сторону Границы дело обстоит иначе? — Джой не ответила. Индиго прибавил: — Как все началось, я не знаю. Я знаю только, что не хочу в этом участвовать.

— Угу, — отозвалась Джой. — Поэтому ты собираешься вести честную жизнь по нашу сторону Границы. Полная дурь.

— Ты уже знакома с другим Древнейшим, думающим так же, как я, — впервые в голосе Индиго послышались извиняющиеся нотки. — А их намного больше.

— Ну, если все они живут так, как она, я бы сказала, что вы столкнулись с проблемой, — тон Джой, даже на ее собственный слух, был таким же презрительным, как прежний тон Индиго, но она не пыталась смягчить его. — Я просто думаю, что это не менее глупо, и хотела бы, чтобы вы так не поступали, вот и все.

— Глупо, — тихо ответил Индиго. — Конечно, глупо, и сделавших этот выбор среди нас всегда будет немного. Но это наш выбор, первый, какой когда-либо делал любой из нас. Ты и вообразить не можешь, что значит выбор для единорога, пусть даже глупый. И никогда не сможешь, Внемирница.

Джой порывисто взяла в его лицо ладони, как делала с нею Абуэлита.

— Индиго, та женщина под автострадой, ведь рог еще при ней. Готова поспорить, что и другие со своими не расстались. Поспорить, что никогда ни один Древнейший не продавал своего рога, — Индиго резко отскочил, встряхивая головой. Джой продолжала: — А ты хочешь продать свой, чтобы иметь деньги и жить лучше, чем они. Только ведь жить-то будут они, а ты умрешь. Уж об этом-то Лорд Синти сказал чистую правду. Ты умрешь, Индиго.

Она едва расслышала ответ белого единорога:

— Нет, я буду жить! Я буду жить!

И он исчез, а миг спустя вернулся Турик, держа в зубах связку вяловатых на вид луковиц.

— Это тебе, мормарек, так мы их называем. Они уже малость подвяли, но все равно, будешь жевать их и вспоминать меня, маму, Ко и Шейру.

Джой на прощание обняла его за шею, и единорожик прошептал:

— Возвращайся поскорей, я по тебе скучаю.

Никто, кроме Абуэлиты, отродясь не говорил Джой таких слов, и Границу она перешла в слезах. Не может быть, чтобы в последний раз.

Занятия в школе закончились. Брат Джой, Скотт, отправился в футбольный лагерь, а ее родители, как и каждый год, уехали к заливу Сан-Франциско, чтобы провести две недели с семьей миссис Ривера. Джой после долгих ее упрашиваний и тонких интриг разрешили остаться с Би-Би Хуанг, однако каждую свободную минуту она проводила у мистера Папаса, пытаясь научиться записывать музыку Шейры для фортепиано. Ее лихорадочное нетерпение делало эту и так-то сложную задачу еще более сложной: язык музыкальных обозначений она усвоила довольно быстро, а вот преобразование синих деревьев и крохотных драконов Шейры в черные закорючки на замусоленном листе нотной бумаги доводили Джой до приступов отчаяния и припадков ярости.

— Почему вы-то не можете этого сделать? — снова и снова стенала она, обращаясь к Джону Папасу. — Запишите мою игру на магнитофон и через десять минут у вас будет готова нотная запись. Почему именно я должна заниматься этой писаниной?

— Потому что именно ты слышишь музыку, — отвечал ей несокрушимо спокойный Джон Папас. — Потому что ты особенная. Я не слышу музыку так, как ты ее слышишь, может, когда-то и слышал, а теперь уже нет, оттого я и играть не могу. И вообще, это на самом деле грех, позволять кому-то другому записывать то, что чувствуешь и слышишь ты. Грех, ты лишишься индивидуальности и кончишь, как я, продажей банджо. Давай-ка повнимательнее, по-твоему, это тактовая черта? Виляет из стороны в сторону, как я, когда возвращаюсь от Провокакиса. И сколько раз я тебе говорил, флажки, обозначающие длительность — половинную, четвертную, одну шестнадцатую, не важно, — всегда ставятся справа от нот. Давай, давай.

Так он натаскивал ее, поддразнивал, улещал и изводил, пока Джой вдруг, к собственному удивлению, не увидела Фириз, глядящую на нее сквозь линии нотного стана, и не ощутила в пальцах, рассыпающих по бумаге ноты орнаментики, смех ручейной яллы. Я, может, и справлюсь с этим, Шейра. Абуэлита, я, может быть, все сделаю правильно.

Когда она насмелилась сказать это Джону Папасу, он долгое время смотрел на нее, прежде чем ответить голосом на удивление нежным:

— Не-а, правильно, Джозефина Ангелина Ривера, не получится никогда. В этом мире, в том, все едино. Тебе никогда не заставить людей увидеть то, что видишь ты, почувствовать, услышать то, что ты слышишь. Ноты тут не помогут, слова тоже, краски, бронза, мрамор — ничего. Если тебе повезет, может быть, сумеешь подобраться чуточку ближе, самую чуточку. А правильно — о чем ты говоришь? Нет. Нет.

Джой отправлялась теперь на Шейру по собственному выбору, иногда пересекая Границу в каждый из трех-четырех дней кряду. Но случалось и так, что осознав свою все усиливающуюся потребность в мире Древнейших, она пугалась и заставляла себя целую неделю держаться от Границы подальше. Граница, похоже, прочно — в смысле как земных координат, так и временной протяженности — обосновалась на углу Аломар и Валенсии, темной, узенькой улицы, скорее даже проулка; но всякий раз, пересекая ее, Джой попадала в разные места Шейры, в лес или на луг, на берег реки или на каменистое горное пастбище, которого она и не видела прежде. Тем не менее, Ко неизменно встречал ее — а нередко и Турик тоже, — и каждый раз повторял: «Борода все знает, дочурка. Нужно лишь слушаться бороды». Только на присутствие сатира она и могла рассчитывать наверняка: Вудмонт перетекал из лета в осень, дни неслись, а Джой все еще сохраняла способность с такой же легкостью переходить от дышащих пожаром ветров Санта-Ана к мирному голубому безмолвию весенней ночи на Шейре, с какой пляжная погодка южной Калифорнии сменяется вдруг холодным дождем. Никакой логики в этом не было, никакой закономерности Джой обнаружить не смогла. Впрочем, она с благодарностью довольствовалась и загадочностью того, что с ней происходило.