Чтение онлайн

Теперь, пересекая Границу, она всякий раз брала с собой блокнот для рисования и несколько карандашей, решив составить по возможности точную карту Шейры. Ко и Турик отводили ее, куда она просила, всегда терпеливые и услужливые, хоть, может быть, и несколько недоумевающие; ручейная ялла никогда своего потока не покидавшая, знала, оказывается, пути и истоки каждой реки и каждого ручья своей земли, знала в таких подробностях, словно родилась в каждом из них.

— Ну, просто мы знаем, — сказала она, когда Джой выразила ей свое изумление. — Вы, люди, знаете же всякие штуки, о которых ты мне рассказывала, — как их там? — электроны, ролики. А мы, яллы, знаем воду. Чего проще?

А вот Шейра не желала, чтобы ее узнавали, сопротивлялась почти физически. Холмы, похоже, меняли профиль всякий раз, как Джой наносила их на карту; долины и речные ущелья не просто вывертывались из-под кончика ее карандаша, но, как правило, когда Джой отрывалась от блокнота, чтобы снова найти их глазами, выглядели решительно неузнаваемыми. Контуров этой земли Джой установить не сумела — здесь не было границ, только Граница. А кроме того, она понемногу начинала понимать — лишь мимолетная музыка повелителей этой земли, единорогов, и придавала Шейре какие-то очертания, а я — единственная, кто может придать очертания их музыке, сделать ее реальной в моем мире. Чтобы люди узнали ее. На сей раз она отправилась домой при полной луне, не произнесла ни единого слова протеста, когда Джон Папас сказал ей, что она полностью завалила упражнение на голоса и аккорды, которое он ей задал, но уселась за стол и переделала упражнение быстро и умело. Джон Папас приложил ладонь к ее лбу и это было шуткой лишь наполовину.

— Начинает на что-то походить, — сказал он как-то под вечер, проиграв на старом кларнете то, что она к этому времени записала. — Какую в точности форму это примет, сказать пока не могу, но какую-то примет определенно. Может быть, мы назовем это «Сонатой единорогов», ты как?

Джой сказала, что ее такое название вполне устраивает.

В магазин повадились захаживать друзья и знакомые Джона Папаса, тихие мужчины и женщины, задерживались они ненадолго, но игру Джой слушали с таким напряженным вниманием, что в ней росло чувство неловкости, нежелание разговаривать, даром, что глаза слушателей расширялись, а на лицах выражался потрясенный восторг. Джон Папас сказал ей впоследствии, что никто из них никогда еще не слышал такой музыки, они просто не знали, что ей потом сказать.

— Ты внушаешь им робость, это ты понимаешь? Эти люди, послушай, они играют на своих Стради, Конах и Безендорферах по всему миру, играют перед королями, королевами и кинозвездами, и боятся, боятся заговорить с Джозефиной Ангелиной Ривера, ученицей неполной средней школы «Риджкрест». Как тебе это, малыш? Так, может, поработаешь еще немного над обращениями, а?

В неподстриженных усах, с волосами, которые уже много дней не расчесывались, он выглядел так, словно его распирала гордость.

Индиго появлялся в то лето дважды. Каждый раз он приносил с собой серебристо-синий рог и каждый раз, грациозно облокотясь о прилавок, подносил рог к губам и приводил в затхлый магазинчик музыку Шейры, играя и Древнейших и крияку, пока даже паутина в углах, до которой Джой никак не удавалось достать, не начинала искриться в лунном свете, и Джой не впадала в отчаяние, пытаясь воспроизвести его музыку на фортепиано. И каждый раз Джон Папас предлагал Индиго все больше невесть где раздобываемого им золота, — не только монеты, но и украшения, даже статуэтки, — и каждый раз Индиго надменно заявлял, что этого мало, хотя Джой ощущала в себе, в самой своей глубине, там, где хранила смех ручейной яллы, его колебания.

Однажды, когда Джон Папас отошел ненадолго и не мог услышать ее, она требовательно спросила:

— Ты же не хочешь его продавать, правда? Ты просто притворяешься, потому что знаешь — рано или поздно тебя потянет домой. Так зачем же валять дурака?

Индиго ответил ей почти с изумлением:

— Твое-то какое дело, Внемирница? Шейра не дом тебе и народ ее — не твой народ, чтобы ты там ни воображала. Так какое же тебе дело?

— Просто там у меня больше друзей, чем здесь, — резко сказала Джой. — Вот и получается, что Шейра — мой дом, вроде как.

Индиго, покачав прекрасной головой, с горечью улыбнулся ей.

— Ну, тогда и этот твой мир стал бы моим домом, но он им не стал и никогда не станет. А Шейра так и останется моим домом, даже когда я покину ее навсегда. Пусть так, и все же я хочу поселиться здесь. Когда получу настоящую плату за то, что отдаю.

Воскресная ночь перед самым началом занятий в школе была и последней перед рождением новой луны. Джой подумала было, не навестить ли ей Абуэлиту в другой раз, однако установившаяся традиция значила для бабушки слишком много.

— Это все, что у меня нынче осталось, Фина, — однажды сказала она Джой. — Люди моего возраста, ni~nos, все ушли, друзья ушли да и тело мое тоже понемногу уходит, — что мне еще остается, как не любоваться на тебя? Не сохранись у меня глупых старушечьих привычек, я бы уже и не помнила кто я и что я, ты понимаешь?

Джой точно распланировала день. Луна взойдет под самый вечер: если удастся поймать нужный автобус, она попадет домой задолго до обеда. Хотя в семье ее ни разу еще не хватились, да никто и не знал, как далеко от них она забредает, Джой, дивясь сама на себя, обнаружила, что в дни, когда она собирается перейти Границу, родные становятся особенно дороги ей.

Она приготовила все заранее, — в те дни она уже точно знала, что следует уложить в рюкзачок, отправляясь в Шейру, — Джой не забыла даже книжку с картинками, которую собиралась показать ручейной ялле, и представления не имевшей что это за штука такая. Покончив с приготовлениями, она поехала в «Серебристые сосны». Абуэлита поджидала ее на скамеечке у входа.

— Что у тебя с волосами? — спросила Джой. — Откуда столько седины? Раньше волосы белыми не были.

Абуэлита рассмеялась, захлопала себя руками по бокам, смуглая кожа ее почти порозовела.

— Я просто перестала краситься, Фина. Я красила их — ну, не знаю, годы и годы. Рикардо они нравились черными. А теперь, чего с ними возиться? Рикардо меня и такой примет.

Она обняла Джой, потом, еще продолжая смеяться, подержала ее перед собой на расстоянии вытянутой руки.

— Неужели ты ничего не знала, нет, правда? Как я люблю тебя, Фина.

Они уже обошли маленький парк по кругу, когда Абуэлита свободной левой рукой сняла с запястья правой золотой, инкрустированный слоновой костью браслет, и прежде чем Джой поняла, что происходит, ловко защелкнула его на руке внучки.

— Подтяни его чуть выше, девочка. У тебя такие худые руки.

Джой застыла на месте.

— Ты что это делаешь? — выдавила она, от ужаса перейдя на английский. — Возьми его обратно, Абуэлита, он слишком дорогой. Такие вещи нельзя давать девочкам.

Она попыталась подцепить пальцем тонкую старинную защелку и снять браслет.

Абуэлита положила свою руку поверх ее.

— Фина, он всегда принадлежал тебе, с самого рождения. Я хочу увидеть, как ты носишь его, сейчас, а не с небес. Небеса далеки, а глаза у меня уже не те, — глаза Джой тут же наполнились слезами и старуха пожурила ее. — Слушай, ты только не начинай вести себя как твой брат. Это всего лишь браслет, всего только бабушка, всего только жизнь. Не хуже, не лучше, я тебе уже говорила — только жизнь, и этого довольно для всякого.