Чтение онлайн

Когда я расстался с Марией Антониеттой, было еще совсем темно, но горнисты уже трубили зорю. Луна озаряла заснеженный город мертвенным, скорбным светом. Не зная, где искать в этот час пристанища, я побрел куда глаза глядят и после долгих блужданий неожиданно очутился на площади, где жил брат Амвросий. Я остановился под деревянным балконом, чтобы укрыться от дождя, который пошел снова. Вскоре я заметил, что дверь не заперта. Ветер завывал протяжно и жалобно. Ночь была такая ненастная, что, долго не думая, я решил войти в дом и ощупью поднялся по лестнице. Сидевший возле конуры пес зазвенел цепью и залился лаем. Наверху появился брат Амвросий с лампой в руках. На его долговязое худое тело была накинута коротенькая сутана, а дрожавшая голова была увенчана остроконечным, как у астролога, колпаком, от которого вся его фигура выглядела презабавно. Я вошел с мрачным и решительным видом, не сказав ни слова, и монах последовал за мною, подняв лампу, чтобы осветить коридор. Из глубины дома доносились приглушенные голоса и звон монет. В комнате, за столом сидели и играли в карты несколько человек; все были в шляпах и в свисавших до полу плащах. По их бритым лицам можно было заключить, что это люди духовного звания. Банк метал юноша с орлиным носом и грустным лицом. Как раз в ту минуту, когда я вошел, он стал сдавать карты:

— Делайте ставки.

Исполненный религиозного рвения голос проговорил:

— Дама-то какая!

Другой голос таинственно, словно в исповедальне, спросил:

— На чем игра?

— Не видишь, что ли… На худиях! Семерки тоже идут.

— Пожалуйста, не мешайте, — сухо заметил метавший банк. — Так легко и сбиться. Все, как волки, на одну карту кидаются.

Беззубый старик в очках с поистине евангельским спокойствием сказал:

— Не волнуйся, Мигелучо, пусть каждый за себя играет. Дону Николасу кажется, что это худии.

— Семерки тоже идут, — упорствовал дон Николас.

Старик в очках сочувственно улыбнулся:

— Девятки, с вашего позволения. Только это ни какие не худии. Игра на фосках.{87}

Несколько голосов прошептали, словно литанию:

— Мечи, Мигелучо.

— Не слушай!

— Посмотрим, что будет.

— А ты не дурака валяешь?

— Нет, — сухо ответил Мигелучо.

Он начал метать. Все смотрели молча. Кое-кто беспокойно оглядывался, окидывая меня быстрым взглядом, и снова впивался в карты. Брат Амвросий знаком подозвал к себе семинариста, сидевшего на краю стола, и подошел ко мне.

— Господин маркиз, — сказал монах, — забудьте о том, что было сегодня ночью, ради всего святого забудьте! Чтобы решиться на это, мне надо было весь вечер пить вино. — Он еще что-то бормотал и, положив свою цепкую руку на плечо семинариста, который подошел к нам и слушал, со вздохом сказал: — Вот кто во всем виноват… Я привел его как свидетеля.

Мигелучо впился в меня своими смелыми глазами и в ту же минуту покраснел, как девушка:

— Деньги так или иначе надо найти. Вы с этим согласитесь, господин маркиз. Брат Амвросий рассказал мне, как великодушен его друг и покровитель.

Монах открыл свой черный рот и рассыпался в неуклюжих похвалах:

— Необычайно! И в этом и во всех других отношениях он первый кабальеро во всей Испании.

Некоторые из игроков с любопытством смотрели на нас, пока Мигелучо тасовал карты. Окончив, тот сказал старику в очках:

— Снимай, дон Кинтильяно.

Дон Кинтильяно снял дрожащей рукой колоду и тут же с улыбкой заметил:

— Берегись, я сдаю только фоски.

Мигелучо еще раз метнул банк и повернулся ко мне:

— Я не приглашаю вас играть, это ведь настоящее разорение.

А старик в очках все с тем же евангельским видом добавил:

— Все мы — люди бедные.

Другой назидательно сказал:

— Выиграть здесь можно разве только гроши какие, зато проиграть — целые миллионы.

Видя, что я колеблюсь, Мигелучо встал и, держа в руках колоду карт, стал приглашать меня. Все преподобные отцы потеснились и пустили меня к столу. Улыбаясь, я обернулся к эсклаустрадо:

— Брат Амвросий, сдается мне, что предназначенные на отъезд деньги здесь останутся.

— Боже сохрани! Игре конец.

И монах мгновенно погасил лампу. Уже начинало светать; послышались звуки горна, заглушавшие гулкое цоканье копыт по мостовой.

— Это уланы Бурбона, — сказал семинарист, — вчера еще я их ждал.

Несмотря на ненастье, ветер и снег, дон Карлос решил выступить в поход. Мне сказали, что давно уже ожидали кавалерию Бурбона — дело было только за нею. Триста заслуженных улан, которые впоследствии стали именоваться воинами Сида!{88} Прибывший с этим отрядом граф Вольфани был одним из адъютантов короля. Мы оба обрадовались этой встрече, ибо, разумеется, мы были большими друзьями, и поехали рядом. Звуки горна врывались в марш, ветер развевал гривы лошадей, а на улицах народ восторженно кричал:

— Да здравствует Карл Седьмой!{89}

В проемах узких окон, занавешенных темными занавесками, время от времени появлялась какая-нибудь старуха; своими высохшими руками она отворяла створку окна и неистовым голосом кричала:

— Да здравствует король истых христиан!

А мощный голос толпы отвечал:

— Ура!

Выехав на большую дорогу, мы на минуту остановились. С гор внезапно подул ветер, резкий, холодный. Ветер этот колыхал плащи, срывал с голов береты{90} и отбрасывал их назад с каким-то неистовством, трагическим и величественным. Лошади вздымались на дыбы, испуганно ржали, и нам приходилось делать усилия, чтобы удержаться в седлах. Потом весь отряд двинулся в путь. Дорога шла между холмов, вершины которых были увенчаны одинокими домиками. Так как дул сильный ветер и непрерывно шел дождь, было приказано завернуть в городок Сабальсие. Королевская штаб-квартира была на большом хуторе, на перекрестке двух дорог — колесной и конной. Сойдя с лошадей, мы сразу же собрались все на кухне, у очага, а хозяйка побежала в комнату, чтобы принести кресло, на котором сидел дед, и предложила это кресло его величеству королю дону Карлосу. Дождь громко хлопал по стеклам, и разговор свелся главным образом к жалобам на непогоду, которая помешала нам разделаться, как мы собирались, с соединением альфонсистов,{91} занявшим дорогу на Отейсу. По счастью, к концу дня буря утихла.

Дон Карлос тихо сказал мне:

— Брадомин, что нам делать, чтобы не умереть от скуки?

Я позволил себе ответить:

— Государь, женщины здесь все старые. Может быть, мы помолимся богу?

Король пристально на меня посмотрел. Глаза его улыбались:

— Вот что, прочти-ка нам сонет, который ты написал в честь моего кузена Альфонса.

Придворные рассмеялись. С минуту я смотрел на них, а потом, поклонившись королю, сказал:

— Государь, я слишком себя уважаю, чтобы позволить шутить над собой.

Дон Карлос задумался. Потом, что-то решив, подошел и обнял меня:

— Я не хотел тебя обидеть, Брадомин. Ты должен это понять.

— Я-то понимаю, государь, но боюсь, что другие не поймут.

Король взглянул на свою свиту и проникновенно сказал:

— Ты прав.

Наступила глубокая тишина, которую нарушали только порывы ветра и потрескивание огня в очаге. Тени на кухне стали сгущаться, но вместе с тем сквозь мокрые стекла окон видно было, что солнце еще не зашло. Обе дороги, и колесная и конная, исчезали среди суровых скал, и в этот час обе были одинаково безлюдны. Стоявший в амбразуре окна дон Карлос подозвал меня таинственным жестом:

— Брадомин, ты и Вольфани будете меня сопровождать. Мы поедем в Эстелью, но никто не должен об этом знать.

— Вам угодно, чтобы я предупредил об этом Вольфани, государь? — спросил я, стараясь сдержать улыбку.

— Вольфани предупрежден. Это он устраивал торжество.

Я поклонился и стал расхваливать моего друга:

— Я восхищен тем, что вы воздаете должное великим талантам графа!

Король промолчал, словно желая этим показать, что слова мои ему неприятны. Потом он открыл окно и, протянув руку, сказал: