Чтение онлайн

– Тебе эти Буду, Ань, сейчас точно не помогут. Разве что после смерти. А вот Витюшу твоего, если прибить, а потом этим вудам отдать - может хоть они из него человека сделают.

Но Анечка - на своей волне.

– А вот есть еще хилеры, эти-то точно врачи? Я же видела своими глазами, передача была, там еще тетка такая полная садилась на конверты и прямо так читала, что внутри написано.

– Жопой?
– вырвалось у меня негламурное слово. Неуместное в таком научном контексте.

– Да не жопой, биополем. А хилеры этим же биополем лечат. Я документальный фильм видела, строго научный. Так там хилеры из людей сколько всякого вынимали! Руками - рраз! В живот! Кровь хлещет! А он оттуда ящерицу достает! И еще что-то достает, непонятное. И печень тоже. Достал - помыл и обратно вставил. Потом по животу руками повозюкал, пошептал, ткани срослись и все. Правда, это дорого все. И лететь еще... У нас нет еще, не знаешь? Ну, китаец же есть в Алтестово...

– Ань, ну если бы у нас такие хилеры были, кто бы на аборты бегал? Они бы руками так- рраз!

Однако Анечку не собьешь.

– А еще эта, лазерная перфорация... Делают тебе лазером дырочки на все лицо, клетки пугаются и давай плодиться. Я в «Воге» видела, там на рекламе тетка, и прямо свет из дырочек этих, и никаких морщин у нее. Их клетки эти заполняют, потом уже. Больно? Ну, написано, что нет. Ботокс не хочу, я и консервы старые все выбрасываю. И результат непредсказуемый - Милка вон делала, так у нее лоб над глазами сколько провисел? Стал на место, хорошо. А вдруг у меня не станет? Вон один делал уже, и что? А у него возможностей побольше. Нет, не хочу ядами.

– Ядами не хочешь, а куриной лапой пожалуйста. Знаю я все про эту куриную лапу. Я раз сама случайно такую Буду запустила, что тетка одна чуть живьем в зомби не превратилась.

– Ты? А ты что, умеешь?

– Лапой не умею. Я только целым дохлым индюшонком умею...

У меня на Еврейской была соседка такая антикварная, Роза Израилевна. Хроника эпохи ходячая. Уникальная была тетка... Она мне все время делала замечания: «Генечка, вот вы вышли выбросить мусор - и где ваша помада? И что вы ходите в тапках, как какая-то лэя? Вы же вышли на люди!». И надо отдать ей должное - она и дома была всегда при маникюре и каблуках. Мальвина такая, накрашенная и с голубыми волосами. Это она никогда не забывала, а все остальное... Она вообще, по-моему, помнила только до 1942 года, а потом уже все. Своих детей - и то узнавала через раз. Она говорила: «Я живу с этими людьми, потому что сейчас мне так удобно. Они приносят мне еду, эти люди. Ладно».

Первый раз она вышла замуж еще до революции, за игрока. Муж был красавец, из тех, что шубу в грязь - под ноги. На руках ее носил, ни в чем не отказывал. Вообще-то он был шулер, так что опасаться, что он проиграется, не приходилось. И Розочка могла себе жить и ни о чем не думать. И она себе ни о чем не думала. Но тут ей назло случилась революция. Муж зашел на пароходик покататься - и больше она его не видела. Это, наверное, был тот пароходик, на котором все эвакуировались в Стамбул и Париж. Там еще Высоцкий в лошадь стрелял...

А Розочка обнаружила, что она теперь одинокая женщина без средств к существованию. Зато с ребенком. А в городе тем временем вовсю организовывались всякие чека. И Розочка выучилась на «барышню». Она выучилась стучать на машинке «Ундервуд» и поступила на службу в такую чека. Там она печатала-печатала и вышла замуж за революционного матроса. Она так и говорила: «За рэволюцьонного матроса». Вот не помню его фамилию, но это был очень знаменитый революционный матрос, почти Котовский. В его честь даже улица называлась. И был он чем-то вроде коменданта города. Так что Розочка опять ни в чем не нуждалась и могла ни о чем не думать. Она и не думала, но на всякий случай продолжала печатать на машинке. И не зря. Потому что революционного матроса застрелили. Кто его убил - враги революции или товарищи по партии - этого я из рассказов Розы Израилевны понять не смогла. И она опять осталась одна, все с тем же ребенком и с тем же «Ундервудом». И снова она печатала-печатала, и опять вышла замуж. В этот раз за еврея. Но это был не просто еврей, а еврей-чекист. И Розочка его никогда не спрашивала, почему он пьет стакан водки после работы и что он там делал. Никогда. Он о ней заботился и она стала рожать ему детей. И ни о чем не думать.

И вот эти дети надумали ехать. И распродавали всякое имущество. А мне они продавали мебель - на дачу. Добротную такую, сталинскую. Вечную. Диван - с разбегу на него прыгнешь, а он и не шелохнется. И недорого.

А я как раз сидела на этой даче, как привязанная, потому что сдуру купила индюшат. Маленьких, инкубаторских. Цыплят я и раньше покупала, с ними мне как-то понятно было, а вот эти... Индюшонок - он вообще существо дефективное. Он дохнет непонятно от чего. И что ему для счастья надо - тоже никому не известно. Меланхолическое животное. Я им и ноги мыла водкой, и кормила какой-то зеленью специфической - все равно дохли. По одному в день приблизительно. И вот мне надо ехать в город, за мебель эту рассчитываться, а еще один меланхолик начинает дохнуть. Думаю - возьму его с собой, забегу по дороге к ветеринару - хоть узнаю, чего это они себя так ведут. На будущее. Завернула пациента в тряпочку, ну не тащить же просто в руках, и загрузилась с ним в крыжановский автобус. И конечно, индюшонок подло сдох как раз, когда я зашла с ним в парадную. Ладно, думаю, положу его тут в прихожей, под вешалкой

– потом заберу и вынесу, кто заметит?

А у соседей - дурдом. Кроме меня - куча каких-то покупателей, кто-то уже сует деньги за мою мебель, кто-то люстру снимает. И во всем этом дурдоме бродит Роза Израилевна и творит диверсии: то воду в ванной включит, то отложенные вещи спрячет в холодильник... За ней, конечно, присматривают, но не всегда успевают. Я пометила мелом свои мебеля и ушла на кухню - посидеть. Подождать, пока толчея рассосется. Чтоб совершить расчет в тишине и спокойствии. Но тишины не случилось. В коридоре заорали. И орали так, что чашки на кухне прыгали, а сталинский диван вибрировал встроенным зеркалом. Орала тетка

– вполне, кстати, приличная. Она стояла посреди коридора, выпучив глаза и дрожа дохлым индюшонком

– в вытянутой руке. И он был без тряпочки. «Что это?!

– выдохнула тетка, отзвенев чашками на кухне, - Почему оно у меня в кармане? Кто мне его подбросил?». У всех, включая меня, на лицах застыло изумление. Поскольку уличить меня никто не мог, я решила не признаваться. К тому же я искренне не понимала, как мой индюшонок оказался в кармане теткиного пальто и куда делась от него тряпочка. Материализация дохлых индюшат - чем не чудеса Буду? Потом выяснилось, что тряпочка прельстила Розу Израилевну, и она ее аккуратненько стащила. А индюшонок ей был без надобности - ну она его и пристроила с глаз долой. Но откуда он взялся в квартире - так и осталось тайной. Я бы даже сказала - таинством.

Встретила я недавно эту тетку - живехонька. И при новом муже. Так что - не действует. У них там, в Африке - действует. А у нас - нет.

Анечка мой рассказ выслушала, кофе допила и пошла - куда бы вы думали? В пятую поликлинику.

Вероятно, где-нибудь можно жить с именем Клава. Где-нибудь - да, но не в Одессе. Потому что в Одессе имя Клава звучит, согласитесь, как-то неинтеллигентно. Поэтому наша Клава решила, что она будет Калерия. В каком фильме она услышала эту Калерию, я вам не скажу, но Калерия тоже не прижилась. А прижилась как раз Каля.

Каля жила на Софиевской в красивом бельгийском четырехэтажном доме. А вот с кем она жила - это уже другой вопрос, потому что мужей Каля меняла часто. Надо сказать, что из себя Каля была девушка ликвидная. Фигура у Кали была как лира поэта Державина, которую тот подарил Пушкину. И тянула эта лира килограмм на девяносто. Маленькая гордая калина головка помещалась на длинной тонкой изящной шейке, плавно переходящей в волнующую грудь. На мгновение калина фигура перехватывалась едва уловимой, но все же заметной талией и вдруг взрывалась таким пышным великолепием бедер, что сразу становилось понятным стремление калиных мужей расширять и улучшать жилплощадь. Потому что один мимолетный взгляд на это великолепие убеждал любого, что такой девушке любая кухня будет жать в бедрах. А какие у Кали были ручки! Тонкие, изящные, с длинной изысканной кистью, бело-розовыми прозрачными пальчиками и великолепными завидными ногтями, которые она подстригала слесарными кусачками, потому что никакие ножницы эту красоту не брали. Нежные мочки калиных ушей и ее сливочные пальчики были украшены якутскими брильянтиками величиной с добрую горошину.

Брильянтики Каля любила и знала в них толк. Никогда в жизни не купила бы она желтоватый камень или брильянтик «с угольком», или как сейчас это модно - когда вместо одного нормального камня вам обсыпают колечко кучей бессмысленной мелочовки. Калины брильянтики были гренадеры чистейшей воды, безупречной цветности и идеальной огранки. И надо сказать, Кале они шли.

Помню, когда она запускала свои пальчики в стиле Марии-Антуанетты в миску с куриным фаршем, даже сквозь слой фарша ее камни стреляли по кухне радужными искрами.