Чтение онлайн

– Механизма отбора нет, вместо того, чтобы нянчиться с синхронистикой, мы могли бы разработать новую методологию, язык, на котором будет говорить наука следующую тысячу лет! Но мы потерялись среди фата-морган, мы бродим в трех соснах, вокруг туман…

С утра заглянул Шуйский, объявил, что сегодняшняя сессия Жюри отменяется, вернее, переносится. Я намеревался поработать в библиотеке, но Мария сказала, что договорилась с Кассини, она хочет задать ему пару вопросов, увидимся в баре.

Я пришел первым. Одному тяжело, в баре прохладно и безлюдно. Я проверил репликатор, он действительно не работал. Сбой слоя. Разумно.

Кассини и Мария появились вместе, Кассини приветствовал меня и быстро проговорил:

– Похоже, мы окончательно обречены. Зря я согласился на это. Зачем вы согласились на это? Молодые люди, признаюсь как на духу, – вдова отравилась груздями… это из… не помню откуда…

– Рольф, вам это не к лицу, – заметила Мария. – Лучше сварите кофе и расскажите нам про эксперимент.

– Но потом я пойду, хорошо? – капризно попросил Кассини. – Сегодня я не в форме…

Держался странно, покачивался, много и бестолково двигал руками, улыбался.

– Сегодня я не в фокусе…

Кассини сварил кофе, налил нам по большой кружке, тяжело сел напротив и стал рассказывать, то и дело позевывая.

«Феномен колибри» фиксировался неоднократно в течение двадцатого и двадцать первого веков. Долгое время считалось, что это мистификация, технические средства второй половины двадцатого века вполне позволяли ее осуществить, мистификация, ошибка наблюдателя – колибри легко спутать с шершнем, бражником, с большим шмелем, серьезные ученые никогда не рассматривали сообщения о наблюдении колибри на территории Европы. Все изменилось после экспедиции Казанского университета, биологи изучали фауну Верхней Волги и в пойме Вексы обнаружили несколько экземпляров хризоламписа москитного.

– Это такая розовенькая птичка, чем-то похожая на микроскопического кулика…

Я слушал.

Версия переноса птиц воздушными потоками не выдерживала критики, розыгрыш исключался, колибри были явно включены в местную экосистему – питались нектаром и чувствовали себя превосходно, что было бы невозможно в случае мистификации. Орнитологи вспомнили о вполне документированных наблюдениях необычайно быстрого перемещения ласточек – птиц, окольцованных утром на побережье Финского залива, вылавливали в обед над Гудзоном. Вновь возникла теория «короткого пути».

– Тоже не выдерживающая никакой критики, – подчеркнул Кассини. – И вызывающе антинаучная. Вдова объелась сморчками, и сбылся ей попугай…

Мария согласно слушала, я терпеливо слушал, смирившись с тем, что мне, как человеку малосведущему и постороннему, предстоит выслушать множество связанных с синхронной физикой историй. Это может пригодиться для работы Большого Жюри. И множество не связанных с физикой историй. Все на Регене любят рассказывать истории, и Мария тоже.

Кассини продолжил про колибри.

Кофе горячий.

Когда споры вокруг «короткого пути» поутихли, Всеволод Колычев предложил идею еще более безумную. Она была невероятна настолько, что всерьез ее не воспринял никто, оспорить ее не пытались, а Кассини обратил внимание на биолога.

– Я всегда различу в человеке искру! Это… это моя особенность, если хотите… Я сорок лет собираю эти идеи, всю жизнь… Это вам не жалкие анекдоты!

Я слушал.

Колычев предположил, что некоторые птицы способны на долю микросекунды создавать область, близкую к абсолютной неподвижности, «точку Немо». Именно это позволяет им практически мгновенно перемещаться в атмосфере планеты. По мнению Колычева, подобным качеством, возможно, обладают еще кошки и китообразные.

Колычев был из семьи известных морских биологов, наверное, это сыграло свою роль – детство он провел с отцом в экспедициях, изучая язык косаток и пути их миграции. Еще отца Колычева, как и многих океанологов, интересовал механизм, с помощью которого косатки ориентировались в просторах океана. Гипотезы о феноменальной генетической памяти, о необыкновенной чувствительности к плотности, температуре и вкусу воды, магнитным линиям его не устраивали. По представлениям Колычева-старшего, существовало некое чувство, приобретенное китами за миллионы лет эволюции. Это чувство не имело никакого отношения к эхолокации и шумам океана, определить его физическую природу не удавалось, но факт оставался фактом – косатки, изъятые из привычных ареалов обитания, без труда находили дорогу домой за тысячи миль. Косатки, родившиеся и выросшие в неволе и выпущенные на свободу, безошибочно возвращались к своей материнской стае. И тогда Колычев-старший решил усложнить опыт. Так появился Тинк.

Мария то и дело заглядывала в тетрадь, найденную вчера в развалинах, Кассини рассказывал. Зевал он все меньше и меньше, то ли от выпитого кофе, то ли от собственного рассказа Кассини просыпался, блестел глазами.

Его создали и вырастили на борту «Фамагусты» во время разведки пятнадцатого сектора. Он жил в бассейне звездолета и в своей жизни не видел никого, кроме людей. Тинк значительно превосходил по интеллекту среднюю особь, был общителен и дружелюбен. Когда «Фамагуста» вернулась на Землю, Тинк, не испытывая никаких затруднений с навигацией и социализацией, присоединился к материнской стае, чем весьма озадачил Колычева-старшего. Он продолжил наблюдение за семьей, все шло нормально, однако спустя месяц старшая самка приказала стае разорвать Тинка.

Стоило отметить, что воссозданных животных выпускали в природу и раньше, и ни разу за всю историю наблюдений косатки не проявляли агрессии к своим клонированным собратьям, ничем их не выделяли. Случившаяся трагедия потрясла Колычева-старшего, он отошел от научной деятельности. Колычев-младший продолжил заниматься навигацией и стал синхронным физиком. А через двадцать лет после этого зоопсихолог и бихевиорист Альберт Свен обнаружил, что косатки переживают «сны» – необычайно яркие и явственные видения, иногда приходящие в действительном сне, а иногда накладывающиеся на восприятие поверх реальности, видения, эмоционально настолько мощные, что работающие с косатками люди тоже начинали их улавливать. Свен, изучавший работы Колычева, полагал, что несчастный Тинк по какой-то причине, вероятно, снов не видел.

Или видел чужие.

Открытие «снов» произвело революцию в зоопсихологии, их изучение стало отдельной наукой…

– Даже я этим интересовался, – признался Кассини. – Весьма радикальная теория, работать с нею на Земле было попросту невозможно, и Свен отправился на Диту. Видимо, там он познакомился с Колычевым… Дело в том, что Свен предполагал, что сами косатки считают подлинным, истинным миром исключительно пространство своих «снов», океан и жизнь в нем для них лишь условия, необходимые для поддержания «сна». Это, кстати, объясняет массовые самоубийства китообразных – в действительности никаких самоубийств нет, группа слишком глубоко погружается в массовые грезы, а просыпается слишком поздно.

– Оригинально, – согласилась Мария.

– Напротив, – возразил Кассини. – Все было сотни и сотни раз, нет ничего нового, и про косаток было… было… Индейцы… да, прибрежные племена что-то подобное подозревали. Свен… так вот, как-то раз он, пребывая в своем обычно скверном настроении, заметил, что косатки не атакуют людей по одной причине – нет никакого смысла нападать на фантомов…

Мир – несчастливый сон китов-убийц.

– А что дальше? – спросила Мария.

И все равно хорошо. Сидеть здесь, пить кофе, слушать, ощущать приближение великого завтра, хотим мы или не хотим, но оно придет.