Чтение онлайн

— А как же Мия? — выдыхает она, и пальцы, только что впивавшиеся в спину, слегка разжимаются.

Вопрос обжигает, как холодная вода. Но я не отступаю. Я уже зашел слишком далеко. Обратного пути нет.

— Она проспит до утра, — говорю я с уверенностью, которую черпаю бог знает откуда, и в знак окончания дискуссии прикусываю ее нижнюю губу. Нежно, но достаточно ощутимо, чтобы она вздрогнула и в глазах снова вспыхнул тот самый огонь, что заглушает все доводы рассудка. — Её не разбудит ни перфоратор, ни… — мой голос становится низким, многообещающим, — ничего другое.

Настенька молчит, её грудь тяжело вздымается под моей ладонью. Вижу борьбу в глазах, остатки страха, ответственности, против дикой, захлестнувшей её волны.

— Это ошибка, Мирослав, — произносит Настя, но в голосе нет силы. Это слабый протест, последний барьер, который и она сама хочет, чтобы я снёс.

Я не удостаиваю это возражение долгим ответом. Вместо слов я действую, подхватываю её с холодной столешницы, прижимаю к себе так, что она обвивает меня ногами и руками, пряча лицо в моей шее. Горячее дыхание обжигает кожу.

— Это точно не ошибка, — говорю я твёрдо, неся Снегурочку в сторону спальни.

Зайдя в комнату, Мир сразу кладёт меня на кровать. В спальне царит мягкий полумрак. Он не включает свет, только приглушенное сияние фонарей за окном рисует золотые полосы на полу, на его обнаженных плечах, когда он сбрасывает свитер. Движение резкое, почти яростное, и от этого сжимается все нутро. Он стоит надо мной, дыша чуть сбившись, и я вижу, как свет скользит по напряженным мышцам живота.

Но я не просто лежу и жду. Нет. Я сама поднимаюсь на колени на прохладной простыне, встречаю его взгляд темный, горящий. Пальцами, не сводя глаз, нахожу пряжку его ремня. Металл холодный под подушечками, но кожа под ним пышущая жаром. Расстегиваю, слышу, как его дыхание становится глубже, тяжелее.

— Терпеливый? — шепчу я.

— Для тебя — стараюсь, — Мир хрипло смеется, и его руки опускаются на мои бедра, сжимая их сквозь тонкую ткань джинсов. Большие, горячие ладони. Он тянет меня к себе, и я падаю вперед, упираясь руками в его голую грудь.

Мирослав наклоняется и снова находит мои губы. Он исследует, пробует на вкус, забирает мое дыхание. Язык настойчивый, требовательный. Одной рукой впивается мне в волосы, откидывая голову назад, обнажая шею, и спускается ниже. Губы скользят по линии челюсти, находят пульсирующую точку под ухом. Задерживается там, дышит горячим воздухом, а потом прикусывает, нежно, но достаточно, чтобы по спине побежали мурашки и из горла вырвался сдавленный стон.

— Мир… — бормочу я, блуждая руками по его спине, ощущая каждый рельеф мышц, каждую впадину позвоночника.

— Тише, — Мирослав дышит мне в ухо, и от которого слабеют колени. — Сегодня я решаю, когда и как ты будешь говорить.

Внутри что-то сдается, растворяется, подчиняется. Чувство потери контроля должно пугать, но оно лишь распаляет, зажигает новый виток возбуждения. Он чувствует эту капитуляцию, это дрожащее молчание, и его поцелуй становится еще более властным.

Мир укладывает меня на спину и принимается за мою одежду. Свитер снимается одним плавным движением, обнажая кожу. Я вздрагиваю. Он смотрит долгим, изучающим взглядом, который жжет сильнее любого прикосновения. Пальцами скользит по моему ребру, чуть ниже груди, медленно, будто запоминая изгиб. Потом его ладонь на моем животе, плоская, тяжелая, утверждающая право собственности. От этого простого жеста внизу живота закручивается горячий, сладкий вихрь.

Джинсы Мир расстегивает, не спеша, задерживаясь на пуговице, и это медленное раздевание пытка и наслаждение одновременно. Когда он, наконец, стягивает их с меня вместе с бельем, в комнате повисает тишина, полная его взгляда. Мирослав смотрит на меня, всю, так, будто никогда прежде не видел ничего подобного. И в этом взгляде есть чистое, почти благоговейное восхищение, смешанное с такой голой, животной похотью.

— Какая ты красивая, — произносит Мир так тихо, что слова едва долетают.

Потом он наклоняется, и его губы касаются ключицы. Легко, как перо. Потом ниже. Он целует центр груди, где бьется бешено сердце. Обводит губами каждый сосок, не касаясь, только дыханием, и я выгибаюсь, сжимая простыни в кулаках. Когда Мир, наконец, берет сосок в рот, влажный и горячий, мир уплывает из-под ног. Я сдерживаюсь, чтобы не вскрикнуть, впиваясь пальцами в его волосы, и он в ответ прикусывает достаточно резко, чтобы в глазах потемнело, и достаточно нежно, чтобы стонать от наслаждения.

Мирослав открывает, непонятно откуда взявшийся презерватив и раскатывает по своему члену, быстрым, эффективным движением, не отрывая от меня глаз. Потом располагается между моих ног, и я обвиваю его ногами, притягивая к себе, к той пустоте, что он только что создал и теперь должен заполнить. Затем входит в меня одним долгим, неумолимым движением.

Мир замирает, погрузившись в меня до конца, и низко стонет, опустив голову мне на плечо.

— Настя… Ты… там, у тебя внутри… божественно.

Потом начинает двигаться. Медленно поначалу, вымеряя каждый толчок. Мирослав смотрит мне в глаза, и в его взгляде я вижу не только похоть, но и что-то другое. Измерение, наблюдение. Он изучает, как меняется мое лицо, как подрагивают губы, как закатываются глаза. Он хочет видеть всё.

А я не могу отвести взгляд. Вижу, как напрягается его шея, как катится капля пота по виску, как сжимаются его челюсти. Он прекрасен в этом диком, животном усилии. Прекрасен и страшен своей силой.

Ритм учащается. Мир уже не смотрит, его глаза закрыты, голова запрокинута. Он движется, повинуясь какому-то глубинному, древнему зову. Мирослав поднимает мои бедра выше, меняя угол, и он попадает в такую точку, что я чуть ли не мычу, впиваясь ногтями ему в предплечья.

— Да, вот так… вот так, Снегурочка, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Дай мне всё.

И я даю. Отдаюсь этому вихрю полностью. Встречаю его толчки, поднимаясь навстречу, теряю границы.

Его рука снова находит меня там, внизу, уже чувствительную, почти болезненно острую. Одного прикосновения достаточно. Волна накрывает меня, еще более мощная, смывающая остатки мысли, стыда, страха. Сознание гаснет, тело бьется в немых конвульсиях, и я шепчу, бормочу его имя в бреду.

Мирослав срывается вслед за мной с тихим, сдавленным рычанием, вдавливая меня в матрас всем своим весом. Его тело содрогается в последних судорогах, и он падает на меня, тяжелый, влажный.