Чтение онлайн

– Ну да, ты никогда даже не упоминал о ней. Да, жена говорила мне о том, что она не

верит в то, что ты всегда один.

– Как видишь, она была права.

– Ты никогда ни о чем не рассказываешь. Она умерла? Она была молодой? Черт, какая

глупость, конечно же, она была молодой.

– Несчастный случай. Она объезжала пешехода. Когда мы ездили на машине, за рулем

всегда была она, и каждый раз мы спорили о том, что она тормозила, чтобы не сбить голубя, или кошку. Я говорил ей, что она подвергает опасности нашу жизнь из-за какой-то твари. Но она отвечала, что не могла просто наехать на животное, не попытавшись его объехать. В этот раз оказался человек. Она его объезжала и вылетела с шоссе. А тот спасся.

– Давай, иди домой, смету я возьму на себя. Теперь я понимаю твою невнимательность.

Мог бы и рассказать мне об этом, взять выходной.

– Мы разошлись, и я не думал, что меня это так заденет. Но, сейчас я понимаю, до какой

степени мне ее не хватает. Теперь, когда ее и вправду нет.

Эта фраза получилась такой мелодраматичной, что у меня ком в горле застрял. Я так

потрясен, так растерян. Я никогда не плел интриг, никогда не сочинял настолько идиотских историй, чтобы меня освободили от работы. А самое глупое то, что я в смятении из-за невосполнимой потери, которую только что сочинил.

– В котором часу похороны?

– В одиннадцать.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Не знаю, ехать ли. Ее будут кремировать. Эта мысль кажется мне невыносимой.

– Ты должен поехать. Передай мне дела. Будет только хуже, если тебя там не будет. Надо

попрощаться с ней, чтобы закрыть эту главу. Все дела требуют окончательного завершения. Я позвоню тебе в полдень, и ты все мне расскажешь. Идет?

– Я сам тебе позвоню. Я пойду домой. Мне жаль, что так вышло, со сметой, я имею в виду.

– Не переживай. Мы все уладим. Я попрошу Хеновеву внести коррективы. Это несложно.

5 Здесь намекается на серию книг Энн Райс о вампирах

Глава 3

Выйдя из кабинета, я спускаюсь на склад безо всякой на то причины. Я прохожу через него, не задерживаясь среди огромных стеллажей с кафелем, ширмами, унитазами, ванными. Я предпочитаю материалы, уложенные штабелями снаружи: мешки с гравием, цементом, песком, армированные бетонные балки, блоки. Я частенько прогуливаюсь среди кучи этих материалов, которые единожды использованные, теряются из виду. Из них возводят города, но потом почти никто не сознает их существования. А мне доставляет удовольствие затеряться среди кирпичных штабелей и гор песка не только потому, что это один из способов улизнуть от работы, но и потому, что это создает впечатление того, что ты приносишь какую-то пользу. И еще эти материалы сами по себе приближают меня к работе. Они незыблемы и постоянны. В них нет переменчивости чисел, которые, хотя и имеют отношение к конкретным вещам и их накоплению, но во время подсчетов, отходят от реальности и приобретают совершенство абстракции. У этих материалов имеются свои недостатки – выступающие углы, неровная, будто сморщенная, поверхность, на которой собирается пыль. Я провожу рукой по поверхности кирпичей и блоков, погружаю пальцы в гальку, или песок, как в детстве засовывал руку в мешок с фасолью, или рассыпал ее по столу. Осязание возвращает меня к реальности мира, я отдаляюсь от школы, где мне только и говорили о том дальнем, с чем невозможно столкнуться, что не имеет ни запаха, ни вкуса, ни плотности. В детстве я хотел быть земледельцем. Я представлял себя едущим на тракторе. Мое тело трясется в такт содроганиям мотора. Солнце отражается на капоте, заставляя меня щуриться. Я наслаждаюсь запахом солярки и зерна. Не могу вспомнить, как я, будучи подростком, решил учиться на факультете управления предприятием. Если бы я мог, то вернулся бы назад, в то время, чтобы выдернуть этого юнца из оцепенения, в котором он пребывал в те дни. Он плыл по жизни безразлично, как сомнамбула, как потерпевший кораблекрушение, потерявший надежду увидеть землю или быть спасенным каким-нибудь кораблем. Я мягко встряхнул бы его и сказал: “Эй, не совершай эту ошибку, точно говорю, ты об этом пожалеешь”. Я уверен, что он пожал бы плечами, тряхнул головой, откидывая назад прямую челку, и улыбнулся так, словно не понял только что рассказанного анекдота.

– Могу я Вам чем-то помочь?

Кладовщик осматривает свои владения, как цербер, у которого вместо трех голов – одна, такая огромная, что тут же наводит на мысли о какой-то болезни с детства и о каком-то скрываемом дефекте. Он всегда носит бейсболку с аббревиатурой какой-то команды, или же фирмы. Ему не нравится, что я нахожусь здесь. У него ярко выражено классовое сознание. Если кто-то из людей повыше рангом и принадлежащих другому классу, чьи руки не знают мозолей, трещин, жирных пятен и пыли, задает ему вопрос о материале или сроках поставки, он всегда отвечает сердито. Своим недовольным ответом он хочет указать этим людям, не знающим большего физического усилия, чем занятие спортом для поддержания формы, что ему лучше известно, как управлять кампанией, как распланировать доставку и поступление материалов, потому что он научился этому на собственном опыте в процессе работы, а не как мы, в аудитории. Мы все выскочки и самозванцы, нас нет на работе, и только он один поддерживает трудолюбие рабочих.

– Нет, Вы не можете мне помочь. Я только смотрю.

– Смотрите.

Хотелось бы мне стать его другом, бродить вместе с ним среди громадных стеллажей и обсуждать качество того или иного изделия, безответственность поставщиков и сложности с транспортом. Мне хотелось бы молча выкурить с ним по сигаретке, разглядывая склад, как каменщик, только что закончивший возводить стену и искренне гордящийся хорошо выполненной работой, не требующей ни оправданий, ни объяснений. На самом деле, в жизни он вежливый, очень обходительный мужик, хотя и хитрит подобным образом, чтобы заставить меня чувствовать себя здесь туристом, который сначала сфотографирует какого-нибудь мальчишку-оборванца, а потом дает ему несколько монеток, чтобы избавиться от угрызений совести за то, что другие прозябают в нищете. Иногда издалека я вижу, как он перешучивается с водителем автопогрузчика – румыном, едва говорящим по-испански, или с группой поляков, которых легко представить грузчиками в туманном, промозглом порту, и которые здесь, непонятно зачем, перетаскивают материалы с места на место. Пожалуй, они, как и я, только создают видимость работы. Однажды я увидел кладовщика в окружении эквадорцев. Он нес на плечах одного из них, как Святой Христофор, с растрескавшимися от цемента руками, пробираясь через толпу шумных правоверных. Он говорит на всех языках, кроме моего, уживается со всеми, кроме классовых врагов.

Я машу ему на прощанье рукой и, несмотря на то, что в другие вечера подобная встреча

могла бы испортить мне настроение, довольный, еду домой, как школьник, который только что придумал отговорку, чтобы не ходить в школу, а учитель ему поверил. Я совершил преступление. Не преступление, как таковое, а вранье, которое может стоить мне дружбы и партнерских отношений. Однако, вместо того, чтобы раскаяться, я легко шагаю, от души насвистывая популярную несколько лет назад мелодию, под которую, мне помнится, я когда-то танцевал. И даже недавно разразившаяся гроза, за несколько секунд промочившая мне одежду, не испортила моего настроения. Как же хорошо. Мне хорошо, все замечательно. Я свободен, я избавился от этой невыносимой пятницы. Я свободен, и мне не нужно принимать озабоченное выражение, решать всякие серьезные дела, подыгрывать Хосе Мануэлю, и что еще лучше, себе самому. До сих пор я еще никогда так открыто не нарушал ни одного правила. Я никогда не являлся беспечным нарушителем моральных норм. Так было не столько из-за боязни быть разоблаченным, сколько из-за сознания того, что я должен, и чего не должен делать. Так поступают мои друзья в универмагах, разделяя все на то, что не нужно и то, что легко можно купить. Когда мне исполнилось двадцать пять, я зашел в ИКЕЮ и вышел оттуда с небольшим ковриком под мышкой, не задержавшись у кассы, чтобы его оплатить. Мне казалось, что прожить двадцать пять лет и никогда ничего не украсть, означало подчиниться тому, что мне самому казалось излишним, и от чего я срочно должен был принять лекарство. И несколько месяцев спустя, в результате пари с друзьями, которых и след простыл, я пришел на собеседование, претендуя на место служащего в электрической кампании, которое на самом-то деле не так уж сильно меня интересовало, в сером костюме, сверкающих ботинках, с безупречно напомаженными волосами и коровьим колокольчиком вместо галстука. Вот два моих единственных открытых и бесплодных протеста и весьма постная биография для сороколетнего-то человека.

Сейчас, еще больше, чем тогда, у меня возникает желание нарушить что-нибудь, чтобы

освободиться, не увязать все глубже и глубже, погрязнув в рутине дней, как будто нет иного выбора, другого способа быть самим собой.

Мертва Клара – девушка, у которой была семья, друзья, из которых я никого не знаю.

Иногда она обманывала их, скрывая какие-то вещи, о которых теперь никто уже не узнает. А, может, и узнают, потому что после смерти мы оставляем какие-то следы, рассказывающие о том, какие мы. Хотя многие вещи будут неправильно истолкованы. Зачем она хранила противозачаточные таблетки в коробке, если мы пытались завести ребенка? Вот фотография какого-то незнакомого парня, кто он? Зачем ей текущий счет в банке, о котором я ничего не знал? Кто это настырно названивал ей на мобильник, не оставляя сообщений? Почему в последние недели она так часто заглядывала на сайты, связанные с раком желудка? Пожалуй, все эти вопросы имели один обычный, банальный ответ. Но уже ничего нельзя объяснить. И мы ничего не узнаем ни о делах, не оставивших следа, ни о прежних желаниях, ни о планах, которые им не удалось реализовать. Клара мертва. И я даже не смогу узнать эти следы, намеки, двусмысленные знаки. А мне очень хотелось бы узнать, была ли она счастлива, жила ли выбранной ею жизнью, или хотела уйти с намеченного пути, чтобы, очертя голову, броситься в авантюру, которая заставила бы ее почувствовать головокружение, или страсть. Но вдруг я понял, что она была, пожалуй, потрясающей, страстной женщиной, кружащей голову, и ей не нужно было ничего менять. Хотел бы я увидеть ее фотографию и понять, можно ли было в каких-то Клариных чертах предугадать ее печаль, волнения, страхи, ее историю.

Глава 4

Я открыл гардероб, упрямо ища что-нибудь, подобающее церемонии. Ведь совершенно очевидно, что я должен надеть темное. В гардеробе я столкнулся с разнообразной цветовой палитрой бледных оттенков: бежевый, светло-коричневый, серый, салатовый, светло-синий. Мои рубашки напоминают образцы живописи, в которой встречаются настолько похожие тона, что, оказывается, очень трудно уловить разницу. Несмотря на то, что несколько вызывающий оранжевый цвет, разрывает монотонность гардероба, на меня напал страх, что мое предпочтение нежным и мягким тонам выдает некую слабость моего характера. Я не доверял бы тому, кто носит одежду только приглушенных, неярких цветов, незаметно бредя в этом камуфляже по серой и унылой будничной жизни. Самым темным, что я обнаружил, были ультрамариновые джинсы. Ничего черного, за исключением нескольких пар носков и трусов.

Я не был на похоронах с тех пор, как умерла моя тетка, старшая сестра матери, когда я был еще подростком. Думаю, я еще не дошел до того возраста, в котором предыдущее поколение начинает умирать. Дед с бабкой умерли, когда я был совсем маленьким ребенком, по правде говоря, один из них умер еще до моего рождения. Так что я не помню ни того, как они умерли, ни самих похорон. Моя мама жива, если можно назвать жизнью то, как она движется вперед, в будущее, подсчитывая пройденный путь с чувством оставленного позади и утраченного времени. Думаю, отец тоже жив, во всяком случае, я не получил известий о его кончине. Конечно же, другие люди моего возраста теряют братьев, сестер, жен и мужей, теряют своих детей. Смерть покружила вокруг меня немного. Развлекаясь, она бродит по другим местам. Так что, лично, я с ней незнаком, все больше по книгам и фильмам. В общем-то, я даже не знаю точно, соблюдается ли до сих пор обычай ходить на похороны в темном или даже в черном. В конце концов, я решаюсь на джинсы со светло-серой рубашкой и темный льняной пиджак. Я даже не помню, что покупал его, и он долгое время провисел незамеченным в одежном чехле.

В гугле я смотрю, как добраться до морга и обнаруживаю, что могу воспользоваться несколькими видами транспорта – метро, пригородным транспортом, или такси. Идущий дождь убеждает меня поехать из дома на такси. А, кроме того, сегодня утром я сходил и купил букет цветов на похороны, и в метро с букетом в руках я чувствовал бы себя смешным. К тому же, мне кажется солиднее и торжественнее приехать в морг на такси, чем на метро.

Администратор с суровой энергичностью спрашивает меня, на какой церемонии я присутствую. Точно также администратор отеля спросил бы меня, желаю ли я снять номер с завтраком или без. По правде говоря, морг похож на отель, специализирующийся на конгрессах и конференциях: мягкие персиковые тона, мебель из декоративного магазина, слишком безликая, чтобы создавать уют. Ее позолота, цветы и древесина кажутся качественными, не являясь таковыми. Оторвав ручку Montblanc от бумаги, администратор ждет ответа.