Чтение онлайн

Эти и некоторые другие факты убедили Гитлера, что он может принимать стратегические решения, не считаясь часто с мнением военных специалистов. Так было, например, в период сталинградских событий, когда он отдал приказ об удержании позиций на Волге до последнего солдата. Это еще в большей мере усиливало волюнтаристский, авантюристический характер фашистской стратегии.

С другой стороны, стратегическое руководство вермахтом все более выливалось в мелочную опеку войск, подчас до полков включительно, со стороны некомпетентного в военных вопросах главы государства и вооруженных сил.

В ходе войны вокруг Гитлера создалась атмосфера раболепия, угодничества и страха. Чтобы не вызывать гнева и раздражения «фюрера», ему докладывались нередко фиктивные данные, в которых желаемое выдавалось за действительное. Это в сильной степени подрывало возможность правильных решений.

Одной из самых характерных особенностей гитлеровского стратегического руководства являлось отсутствие чувства реальности, недооценка сил и боевых качеств противника. Это самым пагубным образом отразилось на стратегии фашистской Германии. Сказать, что противник силен, умен, искусен, считалось в вермахте чуть ли не пораженчеством. Необъективность, предвзятость, чванливость при оценке сил и боевых возможностей Советской Армии явились одной из важнейших причин тяжелых катастроф немецко-фашистских войск. Парадоксально, что на протяжении двух лет войны против Советского Союза германское командование не могло избавиться от этой болезни. Лишь после Курской битвы оно стало более трезво смотреть на вещи.

Система стратегического руководства вермахта, построенная на авторитете одной личности, породила уродливую проблему престижа. Личные интересы «фюрера» отождествлялись с государственными интересами Германии. Это привело к тому, что многие важные стратегические решения принимались в угоду личной амбиции Гитлера, хотя они были заведомо нецелесообразны с военной и политической точки зрения и требовали необоснованных издержек людских сил и материальных средств.

Наконец, особо отметим, что система государственного и стратегического руководства, созданная в фашистской Германии, привела к тому, что клика Гитлера вышла из-под контроля тех сил, которые привели ее к власти. После сокрушительного разгрома вермахта под Сталинградом, а затем под Курском, когда гитлеровская стратегия окончательно зашла в тупик, немецким монополистическим и милитаристским кругам стало ясно, что поражение Германии неизбежно. Спасение своего господства они видели в скорейшем выходе из войны с помощью не военных, а иных средств, в первую очередь заключения перемирия с западными державами на сносных условиях. Но на пути к этому непреодолимым барьером встал Гитлер и его клика. Пока он находился у власти, добиться этого не представлялось возможным, ибо правящие круги западных держав не могли пойти с ним ни на какие переговоры. Однако устранить его легальным способом германская буржуазия уже не могла. Приведя в 1933 г. Гитлера к государственному руководству, она теперь оказалась беспомощной перед его всесилием, подпираемым колоссальным государственным аппаратом и освященным многолетней пропагандой Геббельса. Так гитлеровская диктатура пришла в столкновение с новыми интересами германской империалистической буржуазии. Неудачное покушение на Гитлера 20 июля 1944 г. явилось попыткой выйти из этого положения. После него фашистская Германия со все возрастающей скоростью катилась по наклонной плоскости к своей катастрофе. И у империалистических кругов не было больше никаких возможностей хоть как-нибудь уменьшить тяжесть поражения.

Таким образом, даже с точки зрения классовых интересов германского империализма организация руководства войной, сложившаяся в фашистской Германии, оказалась в высшей степени негибкой. Тотальная централизация власти, рассматривавшаяся как важнейшая предпосылка успеха в войне, была доведена до абсурда. Преимущества, которые она давала милитаристским кругам в распределении и использовании всех ресурсов и сил народа, в принятии быстрых решений, не зависящих ни от каких общественных институтов, в террористическом подавлении любой оппозиции и пр. сводились на нет вследствие присущих ей неизмеримо больших пороков.

Исследуя социальные причины и условия появления бонапартистской диктатуры во Франции в середине прошлого века, К. Маркс писал, что в этой стране «...исполнительная власть имеет в своем распоряжении более чем полумиллионную армию чиновников, т. е. постоянно держит в самой безусловной зависимости от себя огромную массу интересов и лиц, где государство опутывает, контролирует, направляет, держит под своим надзором и опекает гражданское общество, начиная с самых крупных и кончая самыми ничтожными проявлениями его жизни, начиная с его самых общих форм существования и кончая частными существованиями отдельных индивидов, где этот паразитический организм вследствие необычайной централизации стал вездесущим, всеведущим и приобрел повышенную эластичность и подвижность, которые находят себе параллель лишь в беспомощной несамостоятельности, рыхлости и бесформенности действительного общественного организма... Но материальный интерес французской буржуазии теснейшим образом сплетается с сохранением этой обширной и широко разветвленной государственной машины. Сюда сбывает она свое излишнее население и пополняет в форме казенного жалованья то, чего она не смогла заполучить в форме прибыли, процентов, ренты и гонораров. С другой стороны, политический интерес буржуазии заставлял ее с каждым днем все более усиливать репрессии, т. е. ежедневно увеличивать средства и личный состав государственной власти, и в то же время вести непрерывную войну против общественного мнения и из недоверия калечить и парализовать самостоятельные органы общественного движения, если ей не удавалось их целиком ампутировать. Таким образом, классовое положение французской буржуазии заставляло ее, с одной стороны, уничтожать условия существования всякой, а следовательно, и своей собственной, парламентской власти, а с другой стороны, делать неодолимой враждебную ей исполнительную власть» [587] . В результате, писал далее К. Маркс, борьба на время «кончилась тем, что все классы одинаково бессильно и одинаково безгласно преклонились перед ружейным прикладом» [588] .

В условиях государственно-монополистического капитализма эти тенденции приобрели несравненно большую силу, более глубокие и гибельные социальные последствия. В фашистской Германии они вылились к тому же в крайне уродливую форму: во главе стратегического руководства оказался политический проходимец, авантюрист, человек, имевший лишь элементарное образование, не обладавший систематическими военными знаниями и страдавший сверх того психической неполноценностью.

Но дело здесь не столько в личности Гитлера, сколько в конкретно-исторических социальных условиях фашистской Германии, породивших чудовищную машину нацистского господства. Гитлера нельзя рассматривать вне среды, из которой он поднялся, изолированно от сил, возвысивших и поддерживавших его, но не предвидевших, к каким плачевным для них самих результатам это приведет.

Германские милитаристы наравне с Гитлером и другими нацистскими деятелями несут прямую ответственность за все просчеты и провалы фашистской стратегии. Это они формировали мнение своего «фюрера», готовили ему материалы для его пресловутых директив и приказов. Это они вдохновляли сумасбродные и авантюристические планы Гитлера. Это они не смогли найти в себе мужества воспротивиться заведомо безрассудным и преступным решениям.

Западногерманская историография уделила исключительно много внимания исследованию причин поражений, крупнейших стратегических просчетов командования вермахта. В первое послевоенное десятилетие она усматривала эти причины главным образом в субъективных факторах — ошибках и просчетах Гитлера, его дилетантизме в вопросах стратегии, в особенностях его личности и пр. Это антинаучное истолкование явлений истории имело своим предназначением оправдание германского генералитета, снятие с него ответственности за постигшую Германию военную катастрофу.

По мере накапливания фактов, исторического материала все более очевидной становилась несостоятельность легенды о единоличной ответственности Гитлера за поражения. Многие буржуазные историки и даже бывшие генералы вермахта вынуждены были пересмотреть эти взгляды. Так, Г. Улиг писал: «Было бы не только неисторично и неправдоподобно, но и опасно превращать Гитлера в единственного козла отпущения, приписывать ему, кроме постоянной инициативы и самой тяжелой ответственности за решения в последней инстанции, еще и всю вину за ошибки, приведшие к катастрофе на Востоке, как это часто делалось по понятным причинам после 1945 г. Если рассуждать так, то, к примеру, получается, что только военные специалисты одерживали для него победы, а он один терпел лишь поражения. Иными словами, это означает: без Гитлера и эта война была бы выиграна! Подобный взгляд понятен психологически, но он не выдерживает критики с точки зрения истинного положения вещей. Разве Гитлер смог бы планировать и вести эту гигантскую, вначале протекавшую успешно войну с людьми, стоявшими якобы в тайной или явной оппозиции к нему, с людьми, которые, обладая всей дальновидностью, неохотно подчинялись ему, чтобы «предотвратить худшее»? ...А тем, кто пытается оправдать свое послушание аргументом, что они якобы всегда были против Гитлера, но, руководствуясь интересами фронта, не могли подать в отставку, можно возразить следующее: со стратегической точки зрения нет ничего хуже, чем променять свои принципиальные позиции относительно ведения войны на ложную линию, зная заведомо, что она приведет к поражению. Кто так поступает, совершает, по мнению Наполеона, не только военную глупость, но и преступление» [589] .

Приведем еще весьма любопытное высказывание бывшего генерала вермахта А. Филиппи о моральной ответственности германского генералитета за провалы гитлеровской стратегии, «...нельзя отрицать, что высшие военные круги не нашли в себе сил воспротивиться варварской воле (Гитлера.— В. Д.). Фактом остается, что они, хотя и сопротивляясь, выполняли требования, которые во все возрастающей степени переходили границы допустимого риска» [590] .

Таким образом, отдельные представители западногерманской историографии вынуждены были признать, что без поддержки генералов Гитлер не мог бы вести войну, а потому нелепо взваливать на него всю вину за поражение.

Этот более объективный подход обусловлен тем, что к руководству бундесвера приходит уже новое поколение генералов, хотя и впитавших былую агрессивность, но не запятнанных ошибками и преступлениями гитлеровского руководства и заинтересованных в деловом извлечении уроков из минувшего опыта для наиболее эффективного строительства и использования бундесвера в интересах западногерманского империализма. Очевидно, именно этими новыми потребностями объясняется тот знаменательный факт, что не только многие исследователи, но и представители официальных кругов ФРГ признали систему стратегического руководства фашистской Германии порочной, не соответствующей времени и не обеспечивающей правильного согласования стратегии с политикой и военными возможностями. Так, Ф. Хосбах в своем труде «Развитие органов военного руководства армии в Бранденбурге, Пруссии и Германской империи с 1655 по 1945 г.» писал: «С объединением политической и военной власти в лице Гитлера снова были учреждены неограниченные командные полномочия в одних руках во всех сферах военной деятельности и в таких масштабах, в каких они были оправданы только в более простых и ограниченных условиях абсолютизма XVIII в., когда два столь выдающихся государя, как Фридрих Вильгельм I и Фридрих Великий, стояли во главе государства и армии. Но ход истории после эпохи Наполеона с величайшей убедительностью показал, что никакой человеческий гений не способен длительное время с успехом объединять в своих руках все руководство государством и вооруженными силами великого народа. Самоучка Гитлер пренебрег этим выводом, поддавшись искушению взять на себя тяжелую обязанность полководца современных вооруженных сил, не имея даже опыта и настоящей подготовки в области военного искусства. Тем самым он лишил себя способности производить, находясь на вершине государственного аппарата, необходимое согласование политических требований и целей с военными возможностями» [591] .

Даже бывший начальник оперативного отдела генерального штаба сухопутных войск генерал Хойзингер, отдавая дань времени и рядясь в тогу демократа, признал несостоятельность организационных принципов стратегического руководства фашистской Германии. Критикуя тех представителей западногерманских военных кругов, которые все еще продолжают придерживаться в этом вопросе старых взглядов [592] , он писал: «Внушает опасение то, что военные хотели бы видеть государство организованным по образцу военных командных органов, так как они не могут себе представить по-иному деятельность крупного объединения... Мы должны здесь учесть другой аспект, который по праву беспокоит военных. Я имею в виду распространенное ложное мнение, что во время войны демократия якобы заведомо несостоятельна, потому что она действует слишком медлительно и нерешительно. Несмотря на то, что победа демократий в обеих мировых войнах доказала обратное, это опасение все еще очень распространено среди военных. Они при этом не понимают того факта, что здоровая демократия в час опасности очень охотно прибегает к твердому руководству, даже требует его. Твердое руководство является именно признаком стабильной демократии. Как США, так и Великобритания подчинились во второй мировой войне очень крепкому, даже своенравному государственному руководству (Рузвельта и Черчилля)...» [593] . «Неограниченную концентрацию командной власти» в руках «тоталитарной диктатуры» Хойзингер квалифицировал как «особо опасную» в военном отношении [594] .