Чтение онлайн

Научное понятие этого термина таково: альтернатива — это необходимость выбора одной из двух или нескольких взаимоисключающих возможностей. К исторической науке альтернатива, по мнению некоторых наиболее трезвых специалистов, подходит более всего, принимая во внимание царящий в умах потребителей массовой культуры разнобой и невозможность стопроцентного доказательства какого-либо варианта исторической истины предвзятыми в своем подавляющем большинстве учеными-историками. Все в мире, как известно, относительно. Не составляет счастливого исключения и проблема “дел минувших дней”. Если разложить все версии какого-то одного исторического события по полочкам, классифицировать их не по правдоподобности, а исключительно по типам и категориям, сохраняя, так сказать, историческую объективность, то получится весьма интересная картина: из зловонного болота наша история в один прекрасный миг превратится в цветущий сад, и тогда весьма определенно можно говорить о самом настоящем историческом Эдеме, где и волки будут сыты, и овцы целы. Каждый из обитателей этого Эдема сможет выбрать плод себе по вкусу, и даже если и возникнут какие-то трения между приверженцами отдельных версий, то это будет выглядеть не столь принципиально, как если бы доминировала какая-либо одна идея. Альтернатива тем и хороша, что позволяет рассматривать историю не как свершившийся факт, заключенный в позолоченный мавзолей и выставленный на обозрение праздным зевакам забальзамированный труп дряхлого старца, вокруг которого циркулируют претендующие на правдоподобие сплетни и слухи, а как вечно свежую и прохладную струю родниковой воды — кому от этого станет хуже, кроме тех, которые спят и видят, как бы половчее присвоить себе все достижения человеческой цивилизации, не сильно при том напрягаясь?

Но вернемся на землю. Альтернативная история как была, так и остается уделом исключительно так называемой “желтой прессы”, а так называемые “серьезные историки” успешно держат оборону, поворачивая историю только в им выгодное русло. Самое интересное, что некоторые такие историки предпочитают даже допустить происхождение человека не от обезьяны, а от Адама и поверить в весьма многообразные (и столь же бездоказательные) библейские чудеса, чем акцентировать свое внимание на более тщательном изучении наиболее принципиальных моментов человеческой истории, и в частности — истории международного шпионажа. В последнее время и в среде самих “апологетов истины” нет общего мнения на такие вопросы, как результаты воздействия деятельности разведки на основные политические решения за последние 100 лет — один всезнающий “мэтр” утверждает, например, что советская разведка была лучшая в мире, другой это отрицает, противопоставляя гитлеровскую, третий — японскую, а четвертый уверенно заявляет, что против американского ЦРУ не попрут все разведки мира вместе взятые. И при этом ни один из этих знатоков и не подозревает, что в своих исследованиях пользуется исключительно данными, принципиально ничем не отличающимися от данных, использующихся презираемой ими “желтой прессой”. Как можно догадаться, не напрягая излишне собственного воображения, отдельно взятая историческая истина, как и отдельно взятый закон математики, к примеру, не может иметь множественного толкования, и каждый, кто утверждает, что он умнее и сообразительнее своих коллег, рискует попасть в разряд самых откровенных фальсификаторов. Вот тут и следует приступить к рассмотрению некоторых особо показательных примеров.

Широко ныне известный певец нашей отечественной военной разведки (ГРУ), бывший советский шпион Виктор Суворов, в одном из своих замечательных трудов утверждает, что гитлеровская разведка была самой бездарной разведкой во все времена, мало того, он подкрепляет эти свои утверждения убийственными доказательствами. Думающий человек, изучив даже малую часть этих доказательств, придет к аналогичному выводу, но тем не менее после этого в мире всё равно останется немалое количество дураков, которые и не подумают принять очевидное, а будут изучать доказательства, приводимые в своих эпохальных мемуарах другим “историком”, бывшим начальником управления шпионажа и диверсий службы безопасности СД третьего рейха — небезызвестного Вальтера Шелленберга. Эти доказательства, конечно же, также убийственны, как и доказательства Суворова, но доказывают они совершенно обратное утверждаемому одним из лучших отечественных (невзирая на иноземное гражданство) историков-аналитиков последнего десятилетия. И пусть твердят, что недобитому фашисту вряд ли можно доверять хоть в чем-то, но все же непонятно, на каких основаниях “беженец” Виктор Суворов может считаться компетентнее и честнее Вальтера Шелленберга? Если уж сравнивать до конца, то Шелленберг, в отличии от Суворова, клятвопреступником не был никогда, и на официальной лжи его не смогли уличить даже безответственные в своих утверждениях журналисты. Из этого не следует, конечно, что шпиону-перебежчику меньше веры, но отвергать версии нациста, честно пострадавшего за идею (пусть и ужасную), тоже не годится.

Другой пример взят из совсем иной оперы, но он также показывает, что материалы, которые представляют нам некоторые компетентные (по словам других компетентных) историки, могут быть сфабрикованы по тем же рецептам, какие применяют и фальсификаторы из “желтой прессы”. Имена советских биологов-генетиков Н.И.Вавилова и Т.Д.Лысенко известны не только специалистам-агрономам, но и более-менее образованным людям. Несколько меньшее число любознательных прекрасно осведомлено об основных причинах, побудивших этих двух крупных в своей “епархии” ученых скрестить шпаги в защиту двух разных, хотя и одинаково верных (на то время) концепций “наследственности, изменчивости и видообразования организмов а также биологических основах селекции растений”. Тогда победило учение Лысенко, и с тех пор оно использовалось в народном хозяйстве без малого треть века, пока до генетики не добрался “разоблачитель сталинских преступлений” Никита Сергеевич Хрущев. Пострадавший от Сталина Вавилов был реабилитирован (правда, посмертно), Лысенко же пострадал от Хрущева и был “уволен без выходного пособия”, а его так называемую “лысенковщину” объявили вредной для советской науки ересью. Это помешало, правда, разоблачить “сталинского прихвостня” до самого конца и посадить в тюрьму, и про чудеса дедушки Мичурина (на революционных опытах которого Лысенко и создал свою теорию) учителя в школах рассказывали своим любознательным и восприимчивым к любым идеям ученикам еще несколько десятилетий спустя после разоблачения “вредителя”. Да, “лысенковщина”, по мнению многих светил с мировым именем, нанесла огромный вред советской генетике, но, спрашивается, почему такие же самые светила прошлого столько десятилетий считали ее истиной в первой инстанции? Почему потребовалось вмешательство не природы, а политиков (причем политиков не высшего, можно сказать, пошиба), чтобы выяснить, что доминировавшая десятилетия подряд теория (научная версия) в корне неверна, и каким таким образом социалистическое сельское хозяйство, развивавшееся столько времени по “неправильным” законам, вообще дожило до наших дней? [180] И кто даст гарантию, что в один прекрасный момент не окажется, что оба учения — и Вавилова, и Лысенко — совершенно безосновательны, и какой-нибудь агроном Иванов или Петров обрушит на нас третью, “наиболее правильную” версию, которая с помощью заседающего в правительстве Сидорова (которому Иванов или Петров приходится приятелем, или даже родственником) будет тут же принята в качестве официальной, а с ее противниками поступят точно также, как в свое время с предшественниками чересчур талантливого агронома, возмечтавшего стать “патриархом отечественной науки”?

Приведенные примеры показывают, что историческая истина так же изменчива, как и синее море в бурном океане, что очень часто события, отстоящие от настоящего времени буквально на дни, часы и даже минуты не имеют однозначной трактовки, а то и вовсе преподносятся в совершенно ином не только качестве, но и воплощении. Кто сейчас сможет даже приблизительно сказать, что именно произошло в Баренцевом море в 200 милях севернее Мурманска 14 августа 2000 года? Кто сейчас заявит под самой страшной клятвой на свете, что в точке с координатами 69*40” с.ш. и 37*35” в.д. на морском дне на глубине 100 метров до недавнего времени лежала атомная субмарина именно под названием “Курск”? И кто сможет дать свою собственную голову на отсечение, что именно в тот день и именно в том месте ВООБЩЕ ЧТО-ТО ПРОИСХОДИЛО? Все данные, которыми оперируют “наиболее осведомленные” информаторы, имеют свойство самых настоящих ВЕРСИЙ, и каждая из этих версий имеет право на существование, хотя по большей части среди них истины может и не оказаться. Вполне возможно, что этой истины никогда не узнают даже те, кому по должности она обязана открыться прежде всего. И тем не менее ни одна из версий, коли уж она возникла, не может отвергаться какими бы то ни было “мыслителями”, пока ее несостоятельность не будет доказана фактами, не способными вызвать сомнения даже у самого отъявленного скептика. И пусть этот скептик окажется банальным идиотом, но не будем забывать, что даже у банального идиота имеется соображение, хоть и примитивное, но с помощью которого он вполне способен различать более-менее заметные противоположности.

Итак, уяснив себе, что понятия “научные круги” и “желтая пресса” — всего лишь два разных наименования одного и того же явления, можно перейти наконец к изучению материалов по темам, которые издавна считаются наиболее подверженными фальсификации. Каждый шпион, выйдя в отставку или перебежав во вражеский стан, считает за прямую обязанность настрочить том, другой, а то и целую серию так называемых “мемуаров”, которые, по общему мнению заинтересованных “специалистов”, являются всего лишь разновидностью рассказов капитана Врунгеля или барона Мюнхгаузена. Примечательна в этом плане история бывшего советского шпиона Олега Калугина, который в 1993 году угодил в английскую тюрьму за соучастие в убийстве болгарского писателя-иммигранта Эмиля Маркова, совершенного якобы по приказу КГБ. Поводом для обвинения Калугина послужили его собственные мемуары, однако бывший шпион отвертелся от наказания, заявив, что вся его писанина — сплошная выдумка с целью подзаработать. Какое отношение останется у любознательного читателя к ценности этих “мемуаров”, можно себе только представить, однако сочинения обиженного на Советскую власть по-прежнему пользуются невероятным коммерческим успехом. Невероятно, но это факт — всякая информация, даже на самые, казалось бы, серьезные темы, ценна не столько содержанием, сколько выгодной формой. В этом случае Калугин выступил не как очевидец или участник событий, а как весьма искусный беллетрист, создатель популярных боевиков на уровне знаменитого сочинителя Яна Флемминга. [181] И хотя он прилюдно об этом заявил, рассказанные им истории о “злодеяниях” КГБ вошли практически во все учебники для повышения квалификации и расширения кругозора начинающих современных шпионов.

В данной книге вы найдете истории, которые если и были кем-то когда-то сочинены, то опровергнуть их практически невозможно по той самой причине, что на них не существует “компромата” — они взяты из источников, которые сами в свою очередь, по замыслу неизвестных авторов, должны были послужить в качестве этого же самого “компромата” на другие события, широко известные общественности. Более того — эти истории настолько прекрасно вписываются в общую картину мировой истории, что даже самый заядлый разоблачитель всяческих мифов сто раз подумает, прежде чем решит попытаться подвергнуть сомнению заложенные в них факты. Это, конечно, не говорит о том, что истории эти достойны занять место в каких бы то ни было учебниках, но выбирая во что верить, любой здравомыслящий потребитель исторической информации отнесется к предложенному материалу с определенным интересом. В любом случае ему больше просто ничего иного и не останется.

Перед вами история, которая с равным основанием может считаться и шпионской, и филателистической. В среде филателистов эта история получила хождение еще в незапамятные, можно сказать, времена, и долгое время служила эталоном, по которому оценивались прочие преступления на ниве филателии. К истории шпионажа она до определенного времени не имела совсем никакого отношения, но один за другим стали раскрываться секретные архивы, и выяснилось, что филателистическая окраска этой истории — самая настоящая шапка-невидимка, скрывающая в себе чисто шпионское нутро. Вообще-то шпионаж — вещь, в чистом виде никогда не существовавшая, [182] и почти всегда маскирующаяся более заурядными аспектами человеческих и общественных отношений и проблем. Чаще всего шпионские истории используются сочинителями детективных романов, чуть реже — любовных, в данном случае пришлось прибегнуть к услугам филателистической науки. Так что необычный окрас этой истории не должен сбивать читателя с толку — эта самая настоящая шпионская история, под какой бы личиной она не подавалась.

…Итак, дело происходило в 1892 году, а точнее — 12 июня. В тот день на своей парижской квартире был найден задушенным некий Гастон Леру, богатый рантье, и следователь криминальной полиции Жюль Массар, пытаясь разобраться в этом убийстве, быстро зашел в тупик: он никак не мог выяснить мотивы преступления. Дело в том, что в доме богача вроде бы ничего не пропало, все вещи, деньги и драгоценности, которыми буквально был набит дом, были на месте. Немного поразмыслив над открывшимися обстоятельствами, Массар сделал выводы, что грабителя интересовала только одна какая-то вещь, о существовании которой скорее всего знали только двое — убитый и убийца.

Вооруженный этим соображением, полицейский обыскивает квартиру более тщательно, чтобы наткнуться хоть на какое-то упоминание о похищенной вещи, и случайно обнаруживает альбом почтовых марок с полной описью коллекции, который был спрятан в потайном отделении книжного шкафа. Опросив некоторых знакомых убитого, Массар узнал, что Гастон Леру был страстным коллекционером, и в отличии от своих коллег интересовался исключительно марками экзотических стран.

…Массар не был филателистом, но все же был немного знаком с миром почтовых марок, и потому, тщательно изучив опись коллекции, обнаружил, что из альбома исчезла одна из марок Гавайских островов, выпущенная почтовым ведомством этой страны еще в 1851 году. Детектив мигом сообразил, что марка эта, по всей вероятности, настолько ценна, что вполне может подвигнуть на убийство. И на самом деле, пообщавшись с филателистами, полицейский выяснил, что пропавшая марка является огромной филателистической редкостью, потому что существует в одном-единственном экземпляре. Речь идет о негашеном экземпляре первой в истории гавайской почты марке достоинством в 2 цента — в то время, как гашеные экземпляры сохранились в некотором количестве, чистый двухцентовик стал самым настоящим уникумом, [183] а соответственно цена на него на филателистическом рынке может быть установлена именно такая, которую будет готов заплатить за нее любой богатый коллекционер.

Массар, не теряя времени, стал наводить справки у всех парижских марочных торговцев, но убийца никому из них пропавшую марку еще не предлагал. Тогда он начал соображать дальше, и наконец подумал о том, что марка могла быть похищена вовсе не для перепродажи — в противном случае вряд ли бы убийца не соблазнился бы драгоценностями, которые в квартире Леру лежали открыто. Украсть марку, подумал Массар, мог только такой же коллекционер — не иначе, и в таком случае ее следы на филателистическом рынке искать совершенно бессмысленно. Следователь снова стал опрашивать филателистов насчет того, кто мог быть заинтересован в приобретении драгоценных “Гавайев” больше всего, и тут впервые всплыло имя некоего Гектора Жиру.