Чтение онлайн

Среди прочего к ее основной добыче относятся лемминги. Следовательно, эти грызуны должны были водиться где-то поблизости.

Ко мне подошла Марит.

— Что вы читаете?

Я показал ей книгу, но она только поморщилась.

— Терпеть не могу сов.

— Не можете? — переспросил я.

Она пожала плечами.

— Они жуткие. Могут голову кругом повернуть.

— На три четверти оборота, — поправил я.

— По мне, и этого достаточно, чтобы было жутко.

Когда несколько часов спустя я без ужина забрался в спальный мешок, я слышал, как мужчины ходят по лагерю и то там, то здесь поправляют груз на санях. Марит была с ними.

С Хансеном она говорила по-немецки, с Вангером — по-норвежски. Голос у нее был приятный, мягкий.

Невольно я подумал о Вене — и о Кати. Что она сейчас делает? Возможно, как раз думает обо мне, своем отчаянном искателе приключений, как она назвала меня незадолго до отъезда.

Но каким же в действительности я был изнеженным слабаком, если едва не вывернулся наизнанку при виде мертвого тюленя.

С завтрашнего дня я попытаюсь приспособиться к суровым привычкам этих людей. Чтобы выдержать то, что я задумал, мне надо стать таким, как они, — и таким же невозмутимым, как Марит.

Примечания переводчика:

Каюр — погонщик ездовых собак, управляющий упряжкой.

Полуночное солнце — природное явление за Полярным кругом, когда летом солнце не заходит за горизонт.

Лемминги — мелкие северные грызуны, важная добыча для полярных хищников, в том числе сов.

Все новые книжки тут: Торрент-трекер и форум «NoNaMe Club»

ГЛАВА 12

Около пяти утра меня разбудил запах крепко приправленного супа. Желудок тотчас громко заурчал. В эту минуту я, кажется, мог бы проглотить целого медведя. В палатке клубился пар: Вангер доваривал остатки тюленьего мяса.

Я выбрался из спального мешка, и Хансен протянул мне миску.

— Ешь. Силы тебе ещё понадобятся.

Голод заставил меня забыть обо всём. Я жадно хлебал из жестяной плошки.

— Как погода? — спросил я.

— Стало хуже.

Хансен вышел наружу.

Сразу после еды мы тронулись в путь. Мои сани были тяжело нагружены тюленьим мясом. И всё же собаки, полные сил, дружно налегли на упряжь: Гарпун успел как следует их откормить. Я тоже подгонял животных.

Но чем дальше мы уходили, тем свирепее становилась непогода. В тот день я пережил самый страшный буран за всё наше путешествие. Губительный ветер с невероятной скоростью нёсся над ледяной равниной, гоня перед собой лютый холод из полярных областей.

Мне приходилось натягивать шапку до самых глаз и прижимать подбородок к груди, чтобы ледяная крупа не рассекла щёки. Я щурился, надеясь, что хаски сами пойдут по следу Самсона, но слепящий свет пробивался сквозь очки и жёг под веками. Всего четыре дня на льду — и мне уже грозила снежная слепота.

Езда вытрясала из меня душу. Мышцы ныли, пальцы судорожно цеплялись за поручень саней. Когда-нибудь и этот день должен был кончиться. Я тосковал по чашке горячего чая и тёплой комнате, где в камине потрескивают дрова.

Многое я представлял себе иначе: опасным, полным приключений, но всё же не лишённым той романтики, о которой так часто писал Нансен. Теперь же романтика льдов казалась нам чем-то бесконечно далёким. К тому же и отец, и все мои коллеги-врачи предостерегали меня от этой поездки, даже называли горячей головой. Но с буранами или без — назад пути не было.

Даже когда температура упала до минус тридцати двух, мы решили идти дальше. Гарпун, правивший первыми санями, без устали гнал собак командами, однако и в тот день мы одолели едва ли двадцать километров. В таком темпе продолжать путь было невозможно: рано или поздно мы свалились бы от истощения.

Как ни странно, вымотанные лица Вангера, Гарпуна и Кристиансона убеждали меня, что тяжело не мне одному, — и это придавало сил. Удивительно, но Марит, казалось, держалась лучше всех. Тут я понял, что значит быть исландкой.

В большой пятиместной палатке — единственном подобии уюта среди этой бесконечной ледяной пустыни — мы обсудили положение. Пока примус шипел и разбрызгивал искры, мы впервые долго говорили друг с другом на смеси немецкого, шведского и норвежского. Впрочем, разговор свёлся к одному: нельзя терять надежду на скорое улучшение погоды.

— Надо идти дальше!

Последние слова Хансена подвели черту. Больше обсуждать было нечего.

Перед ужином Гарпун снял чулки, и перед нами открылась большая, восковидная, похожая на сало опухоль.

— Моя пятка! — в ужасе воскликнул он.

— Дрянное дело, — пробормотала Марит. — Отморозил.

Она посмотрела на меня.

— Я займусь.

Благодаря учёбе на медицинском факультете и работе в отцовской практике такой вид был мне знаком по книгам. Но одно дело — видеть это на иллюстрациях, и совсем другое — столкнуться с этим вплотную. К тому же мне вспомнились рассказы деда: страшные истории о людях, потерявших ноги на лютом морозе.

Я опустился перед Гарпуном на колени и разминал ему пятку до тех пор, пока он не сказал, что снова что-то чувствует. Но надолго ли вернулось это чувство? О быстром исцелении не могло быть и речи — только не при таких обморожениях.

Раздевшись, я понял, что и сам выгляжу немногим лучше. Как у Хансена и Гарпуна, у меня на ступнях вздулись волдыри; щёки и губы растрескались; после езды на санях всё тело было в порезах и ссадинах.

В какой-то момент старик Вангер усмехнулся, и вдруг мы все расхохотались. Это, конечно, был висельный юмор, но вид наших искалеченных тел странным образом нас сблизил. Мы сидели в одной лодке, и я внезапно почувствовал себя своим.

Позже, когда мы ели водянистую похлёбку из сухарных крошек и сушёного лука, хорошее настроение ещё держалось. После ужина Хансен уселся на ящик с провизией и заиграл на банджо. Марит подхватила на губной гармошке, которую, как она объяснила, её отец сам вырезал из древесины черешни.

Хансен, видит бог, не был одарённым певцом, да и аккордов знал немного, но это была первая музыка, услышанная нами за долгое время, — а привередничать мы не могли. Гарпун и Вангер подпевали. Кристиансон молча рассматривал фотографию жены и детей. Снимок, за который он, несомненно, выложил полумесячное жалованье, был сделан в стокгольмском ателье.

Наконец швед достал из рюкзака несколько фигурок, вырезанных для него младшим сыном из кости. Эти талисманы, нанизанные на шнурки, должно быть, изображали его самого и его семью.