Чтение онлайн

В два часа к деду зашел старик пан Духонь, а к трем я успел уложить уголь, навел блеск во всем доме и нагулял волчий аппетит. Пыль у меня была даже в ушах. Так что сначала я отмылся под душем, вычистил грязь из-под ногтей, причесал мокрые волосы и навернул две тарелки рагу, а уж тогда пошел прощаться с дедом и паном Духонем, которые почти не обратили на меня внимания — так были заняты партией в шахматы. Дед мой проигрывал — и молча протянул мне руку. Я поехал в «Славию».

Как только у Национального театра слез с трамвая, напоролся на одну девчонку из нашего подъезда. Мы по неделям с ней не попадаемся друг другу на глаза, но если я куда-нибудь спешу или вообще не в настроении разговаривать, то обязательно столкнусь с ней чуть ли не нос к носу — как нарочно. Я ей сказал: «Привет!» Она ответила и тут же стала спрашивать, заметил ли я ее новое кольцо (и что эти девчонки думают: в подзорную трубу, что ли, я смотрю людям на пальцы), и стала приставать, чтоб я его померил. К счастью, я куда-то задевал свое «обручальное», а то Милина — так зовут девчонку — могла бы разнести по дому какую-нибудь басню. Я ей сказал, что сдал за пятый семестр все экзамены и был ужасно занят, и она этому страшно удивилась. Она, мне кажется, способна удивляться по любому поводу. Впрочем, руки у Милины правда недурны. Ничего в ней такого нет, только вот эти узкие мягкие ладони. И тонкие пальчики. Сказал еще, что завтра еду в горы, что до начала лекций целая неделя, сказал, что как-нибудь к ним, на второй этаж, зайду, и побежал в кафе.

На десять минут опоздал — а Колмана там не было. Я прошел в самый конец зала, в нишу, где обычно собиралась наша компания (сидело тут несколько посторонних, свободных столиков, однако, было много), и занял место у окна, откуда открывается вид на Градчаны. Попросил кофе и, откинувшись на мягком кресле, стал смотреть на освещенный город. Это я делал и в другие дни, но россыпь огоньков, мерцающих в темной глуби Петршина[14], сегодня показалась мне особенно красивой. Представилось, как будет весной, когда все зацветет в старинном парке, возле Махи[15]… Тут позади меня раздался возглас:

— Отлично… Он уже пришел!

Это был Ченька Колман, и обращался он наполовину ко мне, наполовину к какой-то деве. Не знаю, для чего он притащил с собой постороннюю девчонку, когда мы собирались с ним серьезно обсудить вопрос развода. Девчонка была никакая. Шатенка, с влажными от снега волосами, и на ней сплошь наверчено было все вязаное — шарф, свитер, брюки…

Он нас представил.

Фамилия ее была Лепешицкая, и еще до того, как они сели, Ченек мне сказал:

— Когда у тебя будет время — посмотри…

И сунул в руку мне два сложенных листка. Потом подсел вплотную к Лепешицкой, вытянул ноги под столом и объявил:

— Ну как чудесно, что я тебя вижу!

Будто рассчитывал увидеть что-нибудь другое.

Сначала мы поговорили об Ондроушеке, я Ченьке рассказал, какой это, оказывается, мировой мужик. Ченька, разумеется, со мной не согласился, буркнул:

— А ты бы знал его, как я!..

Но мы, те, кто ходил к Ондроушеку на семинар, знали его получше Колмана. Потом он начал говорить, что собирает у себя на даче какую-то компанию — просто выкобенивался перед Лепешицкой до невыносимости. Я смолчал, закурил сигарету и своим видом Ченьке показал, что договаривался с ним о встрече по другому поводу — не для того, во всяком случае, чтоб я мог лицезреть его замотанную в шарфы девицу, которая была не в моем вкусе. Не знаю, понял он это или не понял, но только через четверть часа бесполезной болтовни перешел наконец к делу.

— Послушай, где ты откопал эту худышку? — сказал он.

Я в первый момент подумал, что это он о Милине, и подивился мысленно, как мала Прага, но он имел в виду Ладену.

— Ты обратил внимание, какой у нее вид?

— Какой? — сделал я недоумевающее лицо и посмотрел довольно сухо на его подругу, завернутую в шерсть, как в кокон.

— Какой? — спросил я еще раз.

— Воинственный!

«Вот глупость-то», — подумал я, но промолчал. Просто дал понять, что в таком духе обсуждать Ладену не намерен. До Колмана, конечно, не дошло:

— Тебе не кажется?

— Нет, — возразил я без особого энтузиазма.

Колман задумчиво кивнул, словно все мысли и соображения высказывал ради меня одного, а потом добавил:

— Вряд ли она обрадуется, когда мы подадим в суд заявление. Воображаю, какую закатит сцену…

— То ли закатит, то ли не закатит, — сказал я и опять уставился на его деву. К счастью, она, взяв сумочку, поднялась.

— У меня, кажется, ужасный вид… — с отчаянием взглянула она на Колмана. — Есть у тебя какая-нибудь мелочь?

— Конечно, дорогая!

Ченька полез в карман за мелочью, а я — к себе за следующей сигаретой.

Я видел, каким взглядом проводил он Лепешицкую.

Преданным. Обреченным.

И видеть это было мне приятно.

— Теперь скажи: почему вы с ребятами подстроили мне эту штуку? — спросил я. — Почему мне, а никому другому?

Я произнес это со всей категоричностью — мне опротивел его треп, и, главное, я никогда не знал, что из его болтовни можно принять всерьез и сколько в его похвальбе бывало правды.

— Какую штуку? — притворился он непонимающим.

— Басню о том, что новобрачных могут развести в двадцать четыре часа, придумали ведь вы?

— Ну глупости! Такое было положение. Это тебе любой законник скажет. Стоило сослаться на какие-нибудь непредвиденные обстоятельства — скажем, болезнь в роду невесты или внезапно появившееся отвращение к интимной жизни, утаенные факты, да мало ли… и вас сейчас же разводили.

— Стоило, стоило, — передразнил я со злостью.

— Уж не считаешь ли ты, — раздраженно вытаращил он глаза, — что нам это было известно, когда мы заключали пари? Не допускай даже такой мысли, Алеш! Когда Ежоур узнал, что положение не действует, я сразу побежал тебе звонить — только жених наш не хотел брать трубку. Зачем ты прятался? Скажи? Потом-то мне все стало ясно. Особенно там, в ратуше. Это нас и взбесило.

— Что тебе стало ясно?

— Что жениховство свое ты замыслил вполне серьезно, только хотел слупить с нас пять бутылок. Ладно, ты их получишь! — сказал Ченька и явно удивился, встретив мой серьезный взгляд.

Но больше всего поразило его мое признание:

— Возможно. Возможно, я замыслил это и серьезно. Скорее, все-таки нет…

Я замолчал, чувствуя, что Колман окончательно сбит с толку. Потом потерянно махнул рукой:

— Ладно, устрою как-нибудь.

Но как устрою, я понятия не имел.

Он начал утешать меня:

— Я знаю одного юриста. Он нам составит заявление бесплатно. Недели две протянется разбор — но это уже можно пережить…

И, увидев страдальческое выражение моего лица, спросил:

— Может, выпьем? Мы все равно тебе всей компанией должны!

С его стороны это было довольно мило.

Официантка еще записывала наш заказ, а Ченька уже обернулся к двери.

— Куда же она делась, не пойму, — растерянно сказал он. — Кого-то, вероятно, встретила… — И снова оглядел зал через ряды столиков. — Это меня в ней просто злит: только куда-нибудь зайдем, как обязательно кого-то встретит…

И вдруг ни с того ни с сего заявил:

— Да. Ты, пожалуй, прав. Мне тоже этого не избежать. Я, вероятнее всего, женюсь на Андуле!..

— На какой Андуле? — насторожился я, боясь очередного подвоха.

— На Лепешицкой, разумеется. Надо сказать, умнейшая девчонка. Роскошные стихи пишет.

— Возможно, — произнес я, немного растерявшись.

— Нет, правда — нечто совершенно несравнимое с нашими, факультетскими. И сказать откровенно…

— Что?

— Веришь? Я, кажется, не возражал бы уже быть женатым. Девчонку эту я по-страшному люблю.