Чтение онлайн

— Нет, нет, нет. Ни в коем случае не приезжай. Не надо.

— Я там пробуду несколько дней, подыщу работу, потом вернусь в Тегеран, соберу вещи…

— Нет, нет, нет.

— Буду рядом с тобой.

— Только не завтра.

Я замолчал, слушая, как она твердила свое «нет», и мне казалось, она не хочет, чтобы я поехал сейчас, на несколько последних дней каникул. Ей, наверно, хочется, чтобы я остался там насовсем.

Я воспрянул духом.

— Так когда я увижу тебя?

В этот момент мы дошли до оживленной улицы и смешались с толпой.

— Когда мы увидимся? — спросил я.

— Не мучай меня.

— Завтра, хорошо?

— Это бесполезно.

— Нет, завтра.

— Нет, нет, нет.

— Завтра, утром или после обеда?

— Я же сказала, нет.

— Утром. Завтра с утра, идет?

— О боже мой, нет.

— Ну тогда после обеда.

Она не откликнулась.

— Значит, завтра после обеда я снова буду на том перекрестке. Слышишь, завтра после обеда я прихожу на тот же перекресток, да?

Идти вдвоем в толпе нелегко. На мгновение мы потеряли друг друга. Я догнал ее.

— Завтра после обеда.

— Уже очень поздно. Надо ехать. Я поеду одна, автобусом.

— В пять часов, хорошо? Или в четыре, если тебе удобно. Во сколько, скажи?

— Я поеду одна.

Я снова отстал и нагнал ее уже на перекрестке. По улице сплошным потоком шли машины. Мы стояли на краю тротуара.

— Согласна? — снова спросил я.

— Господи, ни к чему все это.

— Завтра я приду, в четыре. Пойдем гулять, ты и я.

— Как завтра?

— Очень просто. Ну так завтра, примерно в четыре.

Тут постовой остановил движение, и пешеходы ринулись через улицу. Мы перешли на другую сторону, где нас снова оттеснили друг от друга. На автобусной остановке толпился народ.

— Знаешь, как ехать? — спросил я.

— Не потеряюсь.

— Давай, я провожу.

— Я поеду одна.

С перекрестка на нас надвигались слепящие огни и уродливое туловище автобуса. Люди, стоявшие на остановке, стали готовиться к штурму. В те времена еще не привыкли выстраиваться в очередь. Я взял ее руку в свою и крепко сжал. Ну почему я не поцеловал ее тогда. Ожидающие стояли наготове. Она хотела высвободить руку, а я все не решался отпустить ее. И вдруг потерял среди поваливших в автобус пассажиров. Потом увидел, как она поднялась по ступенькам. Я стоял на тротуаре, измученный и растерянный, отыскивая ее глазами в толкучке, и не нашел. Автобус тронулся. Внезапно я понял, что остался один. Никогда еще я не был так одинок и никогда так не мучился от этого. Я медленно побрел домой.

Когда я вернулся к себе, мой товарищ уже упаковал вещи и перетягивал ремнем чемодан.

— Ты ужинал? — спросил он.

— Нет.

— Пошли к Хамазаспу.

Я не был голоден, но больше всего мне не хотелось оставаться одному, и я согласился.

Когда мы сквозь бисерную занавеску вошли в лавку, нас обдало кислым запахом пота и густым табачным дымом. Крохотное пространство заполняли знакомые и незнакомые посетители. Во мне все переворачивалось от тоски. Круглощекое лицо Хамазаспа за стойкой расплылось в улыбке. Блеснув золотыми зубами, он спросил:

— Чего желаете?

— Да у меня все нутро горит.

Мой товарищ заказал себе колбасу, салат и пиво и заговорил с кем-то из посетителей. Хамазасп обратился ко мне:

— Так чего, вы сказали, вам?

— У меня все внутри переворачивается.

Он, похоже, не понял и заговорил с другим клиентом, Я слушал, как за моей спиной кто-то рассказывает про некоего Мухаммеда Али Хана, у которого брат — министр, а сам он собирает в деревнях Фарса пшеницу для иностранной армии, прибегая к помощи жандармов. А в Фарсе голод, хлеб делают из конопли и опилок. Подошел Хамазасп.

— Так чего вам, вы сказали?

— Говорю тебе, у меня все нутро горит, — упрямо повторил я. Он явно не понял.

— Мне пива.

Он провел рукой по животу и спросил:

— Там… очень?

Он подумал, что у меня болит живот, и посоветовал:

— Не пей пива.

— А что, когда живот болит, пиво вредно?

— Когда тебе тошно, не пей спиртного.

Значит, на самом деле это я не понял. Я повернулся к приятелю.

— Хамазасп говорит: «Не пей пива, у тебя горе».

— Точно, Хамазасп, у него горе, — отозвался приятель. — Я завтра уезжать собираюсь, вот он и горюет, что один останется. Так что поручаю его тебе.

— У вас, видно, мозги набекрень, — сверкнув золотом зубов, Хамазасп показал пальцами, как мозги съезжают набекрень.

У меня за спиной говорили о войне и о продвижении немцев под Сталинградом. Хамазасп сказал:

— Дело ваше. Когда грустишь, зачем вино? Вино должно дарить радость. Когда тебе хорошо, тогда и пей.

— Ну и ну, — откликнулся мой приятель. — Если все будут рассуждать, как Хамазасп, то Хамазасп, бедняга, первый же разорится вчистую.

Хамазасп, раскладывая колбасу по тарелкам, сказал:

— Когда у тебя горе, отправляйся спать. Или гуляй. Но вина не пей и с женщиной не ложись.

— Ты это напиши, оправь в рамку и повесь, — посоветовал мой приятель.

— В горе вино без пользы и женщины без пользы, — договорил Хамазасп.

— Когда снова созреют грецкие орехи, ты, Хамазасп, или сам начни ими торговать, или договорись с лоточником, пусть устроится рядом с твоей лавкой, — сказал я.

Хамазасп поставил перед нами на стойку пиво и колбасу. Все столы были заняты. Теперь у нас за спиной обсуждали Мориса Метерлинка. Я обернулся, чтобы посмотреть на говорившего. Это был толстый парень с очень короткой шеей, если она вообще у него была, и чересчур большими, выпуклыми глазами. Он взмок от жары, но под пиджаком на нем была жилетка, а тесный крахмальный белый воротничок сдавливал то место, где должна была находиться шея, чем, вероятно, и объяснялась необычайная визгливость его голоса. Я встречал его на факультете. Про него говорили, что он выдает себя за сына генерала Ахмади. Позже, в Америке, он пытался убить какую-то женщину, и про него прошел слух, что он сын ремесленника, и это тоже было неправдой. А еще позже я познакомился с ним. Летом он ходил в жилетке, потому что твердо верил, что в детстве его воспитывала гувернантка-англичанка, хотя никакой гувернантки не было. Он был хороший парень и читал Британскую энциклопедию, хотя тот английский, который он знал, был совершенно особым языком, известным только ему одному. В общем, он был хороший парень.

Домой мы вернулись под хмельком. Меня шатало от усталости. Друг собирался на следующее утро рано вставать. Утром я тоже проснулся от звука будильника. Я наблюдал с постели, как он встал, оделся и занялся гимнастикой. Заметив, что я открыл глаза, он спросил:

— Проснулся? — и добавил: — Тогда давай вставай.

— Зачем это мне вставать?

— Провожать.

— Катись к черту.

— Готовь Коран и зеркало, все по обычаю.

Я зевнул. Он кончил зарядку и завязывал шнурки. Я не обращал на него внимания.

— Так, — сказал он, — ты, значит, не идешь.

— Желаю приятно провести время.

— В Хорремшахре сейчас как в аду.

Он поднял чемодан.

— До свиданья.

— С богом.

— Вы не беспокойтесь, отдыхайте, — отозвался он и, уходя, лягнул меня сквозь одеяло так, что я вскрикнул: «Ох, зараза!»

Я лежал под одеялом, прислушиваясь к нарастающему шуму города. Ушибленное место слегка заныло. Я подумал: «Зря поленился, погулял бы» — и снова заснул.

Около полудня я проснулся, взял чемоданчик и отправился в баню. Потом вернулся домой, пообедал и слонялся до половины четвертого. Затем побрился, оделся, вышел на улицу, купил газету, пробежал заголовки и заглянул к испещренную цензурными вымарками первую главу повести, которую обещали печатать, начиная с этого номера. Свернул газету, сунул ее в карман и пошел на перекресток. Прошло немного времени. Стрелки подошли к четырем и побежали дальше. Ее не было. Я отправился по знакомому адресу. Когда я позвонил, вышла девушка, которая открыла мне в прошлый раз. Я поздоровался и сказал: