Чтение онлайн

— Да. Когда я подписывал договор и увидел ваш почерк, то сразу узнал его. В самом деле, ни у кого в городе нет такого «шекясте», как у вас.

— Значит, вы поймете, о чем я говорю. Ведь как это бывает: в первые недели вы ощущаете прилив какой-то гордости, верно? Вы видите, что через ваши руки проходят рождение и призыв на военную службу, бракосочетание и развод, потомство, которое люди оставляют после себя, и даже их смерть. Но вот минует месяц, и вам надоедает писать новые имена, свидетельства о рождении и прочие удостоверения или вычеркивать другие имена красными чернилами. Вам становится ясно, что жизнь одного человека в точности похожа на жизнь другого: несколько слов, два-три свидетельства и — красная черта…

Он опять запнулся и спросил меня:

— Сколько месяцев вы ведете книгу актов?

— Около года.

— Ну, значит, перелом уже миновал. А вот мой сын не смог преодолеть это. А я-то старался, раздобывал всяческие рекомендации и поручительства — я и представить себе не мог, что работа опостылеет ему и он ее бросит. Я все ждал, когда самое трудное окажется позади. На третью неделю он явился домой очень поздно, совершенно пьяный. Ну, думаю, началось! Сердце у меня, конечно, не на месте было: а вдруг запьет он, станет пьяницей? — (Тут я вспомнил ресторан «Саади» и друзей, которые каждый вечер поджидали меня там.) — Но в последующие дни он приходил довольно рано, а последнюю неделю так даже днем, часа в два. Пообедает и идет к себе наверх, книги свои листает. А потом однажды пришел еще до полудня, поднялся к себе в комнату, слышу, звук какой-то, вроде стонет. Жена говорит: «С Фархадом, видно, случилось что…» А я ей: «Жена, ты в его дела не мешайся!» Поднялся я наверх, открыл дверь, вижу, он сидит у стола, за голову руками держится. У него и в мыслях не было встать, стул мне подать — отец ведь! Взял я сам стул, сел с ним рядом, говорю: «Сынок, что-нибудь случилось? Ты отцу-то расскажи. Ведь я за тридцать лет в делах этого бюро собаку съел! У меня все там друзья-приятели».

Вы понимаете, я нарочно и словечком не хотел касаться той темы. Но он, все так же обхватив голову руками, сказал: «Не могу я, отец». — (И мне вспомнилось, что в точности то же говорил я себе, когда этот кризис обрушился на меня — именно в этот вечер я отправился в ресторан «Саади».) — «Что ты не можешь, сынок? — говорю я. — После всех этих хлопот и поручительств…» — «Да, я знаю, и все-таки я не могу…» — «Да чего не можешь-то?.. Не такой уж это труд, 20—30 раз на дню засвидетельствовать рождение, выписать несколько свидетельств о браке да 10—20 раз вычеркнуть очередное имя красной чертой». — «Нет, отец, не в этом дело, — возразил он. — Ты сам прекрасно знаешь, что не в этом». Тут я окончательно убедился — переломный момент! Он самый. Мне оставалось только сказать ему, чтобы потерпел, что через каких-нибудь два-три месяца он привыкнет, что потом будет, как машина, регистрировать одни имена и вычеркивать другие… Но тут он обернулся, резко так, взглянул прямо мне в глаза и крикнул: «Они умерли, отец!» — «Так ведь людям и положено умирать, — говорю я. — В таком большом городе в день умирает по меньшей мере человек сорок-пятьдесят, а взамен шестьдесят человек…» — «Да нет, я о тех тройняшках…»

Знаете, господин Мохаммади, об этом в тех книгах не написано… Тройня! Конечно, время от времени случается, что человек записывает под одной фамилией сразу трех детей — причем от одних родителей, — а назавтра или там через неделю вычеркивает всех троих, но, когда переживаешь переломный момент, это слишком уж тяжело. Что тут скажешь? Я начал: «Сынок, да при мне это раз сто случалось! Эти двойни, тройни, как правило, не выживают. Да оно и к лучшему: кто в состоянии прокормить такую ораву, им ведь и мяса, и…» — «Понимаешь, отец, — перебил он меня, — я так обрадовался в тот день, когда под именем одного отца вписал сразу три новых имени, ведь другим отцам приходится по два-три года ждать, пока припишут к их имени еще хоть одно. А тут сразу трое! Вечером мы с друзьями устроили выпивку. Я думал, раз у человека такая радость, надо же как-то отметить. А неделю спустя, когда я вычеркивал имена всех трех новорожденных красной чертой, я тоже думал, что всякое бывает, может, мне еще повезет, запишу других. Но за эту неделю был только один, один-единственный новорожденный, да еще пришлось оформить один призыв на военную службу и одного человека зачеркнуть красной чертой…»

Старик хозяин перевел дух, потом сказал:

— Понимаете, он говорил это, будто о другом человеке…

Я поспешил вставить:

— Но он ведь мог еще разок пойти выпить.

— Если бы вы его знали так, как я, вы бы этого не сказали. Он был не из тех, что пытаются облегчить свою ношу, смягчить горечь утраты, понемногу привыкнув к ней, как привыкают к водке — тоже ведь сначала горькой казалась. Привыкают же другие — я, например. А ему, как я теперь думаю, же по душе было обманывать самого себя.

Приноравливая свой широкий шаг к шажкам старика, я ухватился за последнюю фразу, чтобы продолжить разговор:

— Ну, а вы, что вы делали? Ведь у вас такой богатый опыт — там, в книге актов, почти на каждой странице ваши записи.

— Да, но от этого все пошло еще хуже. Он, наверное, видел, что многие из имен, которые я вписал, я сам же и вычеркнул или это сделал тот, кто сменил меня после ухода на пенсию.

— Так он бросил работу?

— Да, но дело было не только в этом. Назавтра он стал как будто другим человеком. А еще через месяц пропал.

— А вы хоть в газету обращались, чтобы они напечатали его фотографию, чтобы…

— Я собирался, но они меня опередили. Знаете, я ведь теперь фигура — отец одного из тех исторических народных мучеников…

— А вы уверены, что это был он? Вы его узнали?

Тут старик в первый раз поднял на меня глаза:

— Что же вы думаете, я собственного сына не знаю?..

— Простите, это я глупо спросил. Я только хотел сказать, а что, на лице у него кожа… — Тут я прикусил язык и мысленно выругал себя: «К чему было заводить об этом речь, идиот?!»

Старик, недоумевая, продолжал смотреть на меня снизу вверх:

— Что вы имеете в виду?

— Да ничего, собственно… Просто меня все ночи напролет кошмары мучают, ужасы такие, что описать невозможно.

Тут, заметив его замешательство, я оборвал себя и спросил:

— Господин Фархади, у вас часы при себе? — И пока старик извлекал из жилетного кармана часы, объяснил: — Я обычно в полседьмого или в семь отправляюсь в ресторан «Саади», там несколько моих приятелей, сослуживцев… Если позволите…

Старик пристально посмотрел на свои часы, поднес их к уху и сказал:

— Сейчас должно быть полседьмого, но моим часам, как и всем другим, доверять нельзя.

Я опять повторил:

— Если вы не возражаете, пойдемте со мной в ресторан, промочим горло.

— Нет, выпивка теперь уж не для меня. У меня сейчас другая проблема назревает, и никто не может сказать, как с нею справиться…

Он опять взглянул на часы, которые все еще держал в руке:

— Тут уж ни одна из этих стрелок, которые так торопятся отнять у человека частицу жизни, не сможет ответить, когда именно это произойдет.

Мы дошли до бульвара Чахар-Баг, где было шумно и многолюдно, щуплая фигурка старика совсем затерялась в толпе.

— Вы, кажется, сказали, что работаете в бюро около года? Тогда запомните хорошенько: жизнь человека не зависит от нас, регистраторов. Она в руках…

Губы его продолжали шевелиться, но из-за уличного шума я ничего не мог разобрать.

— Что вы сказали? — переспросил я.

— Она в руках самих людей! Нет, здесь положительно невозможно разговаривать.

— Так пойдемте в ресторан «Саади», там тихо, уютно, вполне можно побеседовать.

— Да нет, лучше перейдем на ту сторону.

Мы перебрались на другую сторону улицы, и он опять заговорил:

— Пока ты дитя малое и не можешь еще отвечать за себя, все валят на родителей: отчего это ваш сын так одет? Почему вы не отдали его в медресе[66]? Почему не приохотили его к хорошей профессии? А когда вырастешь, шагу не дают ступить, все уши прожужжат: «Женись, голубчик, поскорее, человеку нельзя без жены, верблюд тот, кто…» Потом начинают приставать, чтобы детей завел. Ну, ты от горя-злосчастья поневоле обзаводишься потомством. Говоришь себе: ограничимся одним. Но люди добрые не согласны! Если девочка — сулят ей еще братика или сестренку. Другая девочка родится — им и вовсе братца не хватает. Тут уж надо обязательно расстараться, чтобы уважение людей сохранить. А если все мальчики, тогда как? Надо же, чтобы за гробом твоим и женщины шли, плакали-рыдали, волосы на себе рвали… Потом приходит время отдавать дочек замуж или женить сыновей. Отыщутся в конце концов и для них женихи или невесты. Значит, нужно заводить внуков. А когда добьются и этого, тогда только и ждут, чтобы поесть халвы на твоих поминках, и ты будешь круглым дураком, если вздумаешь сопротивляться им и держаться за жизнь. Придется по их взглядам догадываться, что ты им мешаешь, что ты уже лишний, что надо поскорее укладываться на похоронные носилки, чтобы они, сказав «с богом», обмыли тебя, отволокли на кладбище, закопали, прочли «Фатиху»[67], чтобы можно было сбросить тебя со счетов, вычеркнуть твое имя из регистрационной книги.