Чтение онлайн

Ни о чем не подозревая, мы отворили дверь и оказались в обеденном зале — старомодном, с огромным буфетом по одной стене и зеркалами по другой. Столы уже накрыты к ужину. Тяжелые скатерти, стопки голубых салфеток, сложенных треугольником. Отец покачал головой: переодеваться здесь, среди этой роскоши? Никогда! Но ждать, пока нам дадут другой номер, тащиться туда с вещами значило потерять уйму времени. К тому же, приглядевшись, мы обнаружили в зале два-три укромных уголка, где нас бы не было видно.

— Риск — благородное дело, — решился отец. — Сначала я, а ты посторожи…

Взяв чемодан, он нырнул в облюбованный закуток.

Все прошло гладко, без сучка без задоринки. Вернувшись в холл, мы опять увидели девочку. Мама? Нет, еще не вернулась, но мы можем не беспокоиться, с номером все будет в порядке, горничная уже знает.

— Ладно, — сказал отец с примирительным видом. — Тогда мы немного пройдемся.

— Под дождем? — поежилась девочка.

— А разве идет дождь?

Мы недоверчиво посмотрели в окно. Действительно дождь. Он начался, пока мы переодевались.

И вот, теперь уже под зонтом, мы кружим по тем же кварталам, где проходили несколько часов назад.

Путаница с номером в гостинице, как ни странно, настроила отца на веселый лад.

— Глубже, — командовал он то ли шутя, то ли серьезно, — глубже дыши! Морской воздух — самая полезная вещь на свете… Лучшее средство от всех болезней.

Правда, лично у него, приговаривал он, соленый йодистый воздух всегда вызывал жажду, желание промочить горло. А тут еще дождь, так что сам бог велел спрятаться под крышу. И вот мы в кабачке. Время раннее, еще шести нет. Посетителей мало, да и у тех скучающий вид. Отец заказывает четверть литра белого, мне — газировку.

— Странное дело, — говорит он. — Столько событий, а тебе хоть бы что! Никакого впечатления…

Мне не хотелось вспоминать лодку. Тем более — себя в лодке. Разве я виноват, что потерял сознание?

Отец ненадолго задумывается. И вдруг переводит разговор на другую тему:

— А не сходить ли нам в кино?

— Сходить! — Я с готовностью вскочил. — Знаешь, у них тут идет «Том Микс»!

Хорошо, что я видел афишу. И вскоре мы уже быстро шагаем по улице в поисках кинотеатра.

В маленьком, без балкона, зале еще горел свет. Дешевые ряды — те, что под самым экраном, — были заняты главным образом солдатами и моряками, большая же часть кресел пустовала. Мы сели.

— Смотри, — говорит отец, показывая на спинку переднего кресла, где что-то нацарапано. — «Долой» еще можно разобрать, а имя — уже нет, соскребли, постарались…

С чего это он обращает внимание на такую чепуху?

— Имя? Какое имя? — громко спрашиваю я, без всякого интереса.

Отец закатывает глаза, недовольно вздыхает, оглядывается. Неужели намекает сидящим за нами, чтобы перестали разговаривать?

Гаснет свет, и меня поглощает картина, в которой Том Микс преследует очередную банду (преступники только что ограбили поезд, захватив двух заложников). Погони, засады, нападения. По всему экрану — клочковатые вспышки выстрелов.

К скрипучему потрескиванию киноленты примешивается еще какой-то звук — низкий, хрипящий. Я слышу его уже некоторое время, но стараюсь не обращать внимания. Скосившись, замечаю, что отец спит. Разбудить его, тихонько толкнув? Но он так сладко, так мирно похрапывает… А вдруг рассердится?

Неожиданно в зале зажигается свет. Кончилась первая серия, подумал я.

— Орешки! Шоколад!

Это обходит ряды лоточник. Я снова смотрю на отца. Теперь голова свесилась набок. Жалко, что он спит. А то я думал про это «долой», которое уже успел обнаружить на спинках других кресел, там и тут, и, по-моему, начинал догадываться насчет имени…

Зал опять погружается в темноту. Но на экране вместо Тома Микса и его коня Тони название другого фильма — «Потерянный остров». Что это, шутка? Или механик перепутал коробки? Никто не шумит, не протестует. Лица у всех вокруг, насколько я могу видеть, довольные. Может, в Италии принято давать два фильма за сеанс? Но тогда никто не убедит меня, что первую картину, про Тома Микса, не подкоротили… Если только, если только я сам не заснул или не задремал… Нет, никогда не поверю… Но почему отец не просыпается? Сейчас я встану и пойду. Куда? Выйду из кинотеатра, поброжу по соседним улицам. Однако я не могу подняться с места, и вовсе не картина меня держит, а тяжесть, сковавшая тело. До чего же я устал! Еще какое-то время я слышу шуршание — наверно, шелест ленты в аппарате. Потом наступает тишина. Теперь мы на маяке — на верхней круговой площадке, возле самого фонаря. Дует сильный ветер, отец хочет что-то мне показать, но на таком ветру рука не слушается его. Слов тоже не слышно — их уносит ветер. Мы заходим в помещение, и это очень кстати, потому что там оказывается подзорная труба, установленная на треножнике. Большая, морская.

— Ну-ка, посмотрим, — говорит отец, — удастся ли отыскать…

Он имеет в виду Корсику, конечно Корсику.

— Ты где? — спрашивает он через некоторое время, не отрываясь от окуляра.

Он нервничает, я это чувствую.

— Что там?

Большое пятно, объясняет он, туча наверно. И хочет, чтобы я тоже посмотрел.

— Туча?

Я никакой тучи не вижу. Перед глазами лишь море, и только на самом горизонте, далеко-далеко, тонкая струйка дыма. Где он нашел тучу? Если б она была — хоть большая, хоть маленькая, — мы бы ее и без подзорной трубы разглядели.

— Посмотри получше, — не унимается отец. — Неужели не видишь?

И тут я слышу, будто меня зовут, причем странно зовут, точно в два голоса. Надо мной склоняется отдохнувшее, насмешливое лицо отца.

— Тебя не добудишься! Ну как твой Том Микс? Чем кончилось дело?

Еще не совсем придя в себя, я только и смог произнести «ой!» или что-то в этом роде. Разговаривать не хотелось. По крайней мере в ту минуту.

— Пошли, — сказал отец, — уже поздно.

Когда мы вышли на улицу, дождя не было.

— Дыши глубже, — повторял мне отец. — Чувствуешь, какой воздух?

Пора было ужинать. Шагая рядом с отцом, я думал, о чем бы мне с ним завести разговор. О туче? Почему бы и нет? В конце концов, это же только сон. И о Томе Миксе можно.

Я любил, когда отец смеется. И знал, больше всего его развеселит — да так, что он смачно грохнет кулаком по столу, — если я, как бы между прочим, скажу ему за ужином, что пусть не сразу, но догадался, сам догадался, чье имя так старательно соскребли там, в кинотеатре.

В телефонной будке немилосердно смердило — как от пепельницы в старом железнодорожном вагоне третьего класса. Внутри сырая вонь, снаружи моросящие сумерки. Небо чернее обычного. Темное зеркало привокзальной площади. Повсюду ослепительные огни. Неоновые спагетти реклам: ковровый магазин, ресторан, сигары, часы — и кровеносное кружево светофоров. Короче — дрянной вечер. Мокрый и холодный воротник пальто натирал шею. Дождевая влага стекала с волос за шиворот, и Хайди кричала в трубку: «Между нами все кончено! Все! Точка! Все!» В такие мгновения окружающее растворяется до пустоты; в будке тишина, снаружи шум, и остается лишь нервно теребить телефонную книгу и таращиться на телефонные номера. На стенах будки каракули шариковой авторучкой: Эрнст — номер, Лили — номер. Ивонна, Герда, и, как курица лапой, непристойный рисунок, и… «Можешь больше не звонить, никогда!» — крикнула Хайди в трубку. Что на это сказать? Ни один остряк не нашелся б в таком положении, да к тому ж накануне я загнал свой «порше» на бордюр и разбил всю переднюю ходовую часть. «Тысячи на полторы, не меньше», — сказал служащий сервиса и ухмыльнулся, будто я ему голую бабу в гараж привел. Короче — другой бы подумал: к черту, в Нидердорф — и напиться. Но что толку, когда с Хайди все кончено; а ведь однажды я б, наверно, предложил ей пожениться, когда у меня, графика, будет хотя бы своя мастерская. Хайди повесила трубку. Раздались щелкающие гудки. Такие вот дела; и что, сущности, может быть нового, госпожа говорилка…