Чтение онлайн

— Представьте, что бедняга пережил. Они отняли ему и вторую ногу!

Мне чуть не стало дурно. Так вот в чем дело. Вот откуда не понятые мною движения пилы. Вот что мышь хотела тогда объяснить! Мне бы уйти, но любопытство — одна из приятнейших моих слабостей, к тому ж до проезда Альберта Швейцера было уже рукой подать… В комнате Люти орал телевизор и клубился сигарный дым. В мягком кресле утопал багровый затылок в нижней рубашке и, положив босые ноги на скамейку, гипнотизировал экран. На поручне кресла балансировала полная пепельница. На горлышке «Чинзано» лежал сигарный окурок. Когда мы проходили мимо кресла, затылок даже не повернулся. Пруденсия задела пепельницу сумкой, свалила ее на ковер, и во все стороны покатились окурки.

— Ничего, — сказала госпожа Люти, — ничего.

Но Пруденсия была уже на коленях и руками сгребала окурки и пепел. И тут затылок встрепенулся.

— Что за люди?

— Это к Мигелю, — сказала его жена.

— А-а, — сказал он, уже косясь другим глазом опять на экран.

Госпожа Люти показала дверь комнаты: «Входите-входите!»

Мигель сидел на кровати, укрытый до пояса шерстяным и стеганым одеялами. Он увидел Пруденсию. Лицо его на миг исказила усмешка, видимо, то была радость. «Hola, mujer» [21] ,— сказал он. «Hola», — ответила Пруденсия. Она нерешительно подошла к нему. Остановилась у кровати, потом нащупала его руку, подержала некоторое время и повторила: «Hola». Мигель указал на стул рядом с кроватью. Она села и застыла, выпрямив спину. Он вновь на миг улыбнулся и заговорил — сначала медленно, потом все быстрее, настойчивей. И чем быстрее он говорил, тем лихорадочней звучал его голос.

Лицо Мигеля было похоже на лицо Пруденсии. Кожа, плотно обтягивающая кости. Низкий лоб, тонкие, жесткие губы. Обманчиво пустой взгляд.

Пруденсия, видно, объяснила мужу, почему я здесь. Он улыбнулся мне и спросил: «Ты есть швейцарский?» И уже опять говорил с женой. Постоянно звучало одно и то же слово: renta [22] . Потом Мигель неожиданно откинул одеяла и показал свои культи. Они не были перевязаны. Ампутационные шрамы на коленных суставах были жуткими — в струпьях, окрашенных в синеватый и местами в зеленоватый цвет. Тошнотворное зрелище. У меня перехватило дыхание, а Пруденсия приложила руку ко рту и какое-то время оцепенело глядела на обрубки ног.

Наконец Мигель выговорился. И посмотрел на меня. Он говорил по-немецки вполне сносно. С минимальным количеством слов, но понятно. Обстоятельно рассказал о том, как все случилось. Он потерял так много крови, что чуть не умер. Потом вытащил из бумажника в несколько раз сложенную газетную страницу и протянул ее мне: раздел местных происшествий газеты «Тагесанцайгер». Под рубрикой «Краткие сообщения» было напечатано:

«При сортировочных маневрах на товарной станции под движущийся железнодорожный вагон попал 26-летний подручный, испанец. В тяжелом состоянии он доставлен в госпиталь кантона».

Никакого имени. Подручный. Испанец.

Перед тем как он поедет домой, железная дорога «Эссабебе» снабдит его протезами. Управление дороги, конечно же, хочет как можно скорее сбагрить его на родину. С протезами и ста пятьюдесятью франками пенсии в месяц. «Francos suizos» [23] ,— подчеркнул Мигель, сделав паузу, и глаза его на какой-то миг радостно вспыхнули.

Сто пятьдесят швейцарских франков — кругленькая сумма для человека, который живет в Испании и не турист. Мигель сможет существовать на пенсию как «caballero» [24] , как «rico» [25] . Он так и сказал. Весь день он будет играть в домино в деревенском клубе. Но кадрить девочек, наверно, уже не выйдет. Уж такова жизнь.

Пруденсия, как и прежде, неподвижно и прямо сидела на стуле, не сводя глаз с лица мужа. «S'i, Miguel, s'i» [26] ,— подтверждала она все, что говорил ей муж. Внезапно оба умолкли. Пруденсия неотрывно глядела ему в лицо, будто не хотела видеть всего остального. Он это почувствовал и закрылся одеялом. И потом, разбивая молчание между ними и перекрывая грохот телевизора в соседней комнате, внезапно раздался выкрик — выкрик со всхлипом, который вырвался из самого нутра Мигеля, да так, что он содрогнулся. Пруденсия неловко обняла мужа, и ладонь ее легко, словно птичье крыло, затрепетала на копне его зачесанных назад волос. При этом в горле у нее заклокотало как у птицы.

Платок сполз на плечи, обнажив длинные, блестящие черные волосы, удивительно мягкие и хорошо уложенные. За ушами открылась кожа — белая, как алебастр, молодая, моложе, чем на лице. Ей было, верно, не больше двадцати двух — двадцати трех.

Так сидели они, сплетясь друг с другом. Человеческий узел. Остров. Я покрылся мурашками. Будь я верующим, то, наверно, искал бы спасения в церкви. Всемогущий боже! Сколько страданий на свете! Молча, на цыпочках я вышел из комнаты.

— Кто она? — спросила госпожа Люти, открывая мне дверь.

— Думаю, его жена.

— Ах вот что, — сказала госпожа Люти. Больше она ничего не сказала. Ах вот что.

Ну а что можно на это сказать?

Значит, Якоб все ж таки уехал на Тайвань. Он мне про этот Тайвань давно уши прожужжал. Из надежного источника ему-де стало известно, что в тамошних гаванях стоят на приколе корабли американских военно-морских сил, обломки войны в Юго-Восточной Азии. Эти списанные корабли выставлены на продажу, вот он, мол, и слетает туда, купит один или парочку, затем наймет местных работяг, «выпотрошит» эти жестянки, снимет первым делом навигационное оборудование, радиоаппаратуру, судовые колокола, а может, только обстановку офицерских кают-компаний, упакует все в контейнеры и отправит морем в Швейцарию, а уж оттуда развернет торговлю по всей Европе. Психов-то кругом хоть отбавляй, с руками этакие штуковины рвать будут. Где Якоб, один из последних наших непосед-скитальцев, почерпнул свою информацию, я не знал. Может, прочел махонькую заметку в какой-нибудь газете, не исключено ведь, что в какой-то из мелких тайваньских гаваней действительно стоят на приколе списанные американские крейсеры или торпедные катера.

Якоб ликвидировал свое большущее старьевщицкое предприятие на окраине города. Он сам называл себя старьевщиком и лишь солидным клиентам представлялся как антиквар. Предприятие он ликвидировал, так как, по его собственным словам, был по горло сыт спокойной жизнью. Пятнадцать лет на одном месте — да скитальцу этого до конца дней нипочем не выдержать. А ему уже на шестой десяток перевалило, стало быть, снова пора в дорогу. Сперва он мечтал проехать в автофургоне через всю Европу — от Лапландии до южной оконечности Португалии, — а затем началась история с Тайванем.

Несколько недель я искал Якоба, но, так и не найдя его, в конце концов тоже счел весьма правдоподобным объяснение кой-кого из друзей, полагавших, что он привел свой замысел в исполнение и улетел на Тайвань.

У Якоба всегда была постоянная квартира, но адрес мало кто знал. Был у него и телефон, но давал он его лишь самым близким друзьям. Я принадлежал к числу избранных и, когда после почти двухмесячного отсутствия вернулся из Португалии, попробовал дозвониться до него по этому номеру. Однако никто не ответил. Я искал Якоба в Старом городе, поскольку «район его обитания» был невелик. И привычки у него были укоренившиеся, при всей непоседливости. Он вставал спозаранку. Каждое утро принимал ванну, освежался одеколоном, ехал на своем «БМВ» в город — он жил в предместье, — заходил к парикмахеру, где его брили и делали маникюр, а потом отправлялся завтракать, всегда в одну и ту же кофейню. Там он поджидал знакомых — не друзей, а партнеров по игре, — и вот начиналась первая игра дня; это могла быть партия в шахматы, изысканная карточная игра или кости, главное — играли на деньги, и Якоб выигрывал. Забрав первые выигрыши, он поднимался и шел в другое заведение, где уже подавали выпивку. Происходило это всегда около девяти. Здесь тоже появлялись знакомые, которых Якоб тоже уговаривал сыграть, причем ставки зачастую были весьма крупные. Якоб почти не проигрывал, даже в шахматах ему неизменно сопутствовала удача, и он умел ловко обвести противника, хотя бы и самого искушенного. Как он это делал, противники объяснить не могли. Они считали, что Якоб молниеносно передвигает фигуры с одного поля на другое; но мне кажется, Якоб применял совсем иной трюк: во время игры он беспрерывно что-то рассказывал, неожиданно ставил сложные вопросы, внезапно просил совета, и его партнер клевал на эту удочку: задумается, к примеру, над вопросом, а при этом — пусть даже только на секунду — забудет об игре. Так или иначе, Якобу всегда удавалось столь же простым, сколь и виртуозным способом выбить противника из колеи. Ну а когда играли в карты или в кости, было совсем просто: кости у него исчезали, карты подменивались… И странное дело, большинству до смерти нравилось играть против Якоба, хотя как партнеры они ему в подметки не годились. Со мной Якоб не играл никогда. Он говорил:

— Это не для тебя, ты не игрок. Ты известный писатель, как я иной раз слышу по радио, толковый мужчина, но в таких вещах ты дурак.

Иногда я спрашивал его, дружески, а то и с подвохом:

— Якоб, объясни же мне, как ты это делаешь!

Он соглашался, показывал, как припрятывает карты — разумеется, отнюдь не в рукаве, как считало большинство, напротив, он держал их на виду, в руках, но двумя пальцами с такой артистической ловкостью закладывал одну под другую, что партнер поневоле начинал верить, будто карта у него одна, а когда в игре наступал решающий момент, Якоб небрежно извлекал припрятанную карту, которой вовсе не припрятывал, и — выигрывал. Естественно, иногда у Якоба случались и проигрыши, но, проиграв, он говорил мне: