Чтение онлайн

Какое-то время я держал трубку в руке, другой нажимал на рычаг. А фигура не двигалась с места, как и в течение всего времени, пока я препирался с Хайди. Она торчала снаружи под дождем как стоячая вешалка; все на ней болталось. Иностранка, я сразу понял; и, окажись здесь Макс, мы б еще, наверно, поспорили: она с Сицилии! Нет, из Калабрии! Нет, с Крита!

В своей черной одежде она выглядела по-средиземноморски: черный головной платок, скрепленный под подбородком; с плеч свисало что-то вроде шерстяной накидки. Юбка ниже колен, черные чулки и давно вышедшие из моды лакированные туфли. Лицо как у мыши, идеальная натура для плаката «Хлеб — голодным!». В руке она держала матерчатый саквояж времен царя Гороха, с металлической скобкой-застежкой.

До сих пор ее лицо я видел только мельком, сквозь стекло и дождевые разводы: светлое, как маска, бледное лицо, оттененное темной одеждой. Такие лица встречаются подчас в газетных репортажах о стихийных бедствиях в южных странах. Лицо, нижняя часть которого закрыта рукой, видны только глаза и низкий, горестно наморщенный лоб.

Наконец я вышел из будки и застегнул плащ. А мышь уже засеменила навстречу и, протянув мне бумажку, пробормотала, насколько помню, «сеньор» и что-то еще по-испански. На бумажке были имя и адрес: Мигель Росарио Сомоса, Штрельгассе, 12.

Мне сразу стало ясно: мышь разыскивает этого Мигеля и не знает ни слова по-немецки. У меня в памяти какие-то испанские словечки туристов: «ole» [14] и «chica» [15] ; и все, что через пень колоду могу я сказать еще, смахивает скорее на итальянский. Но я все-таки понял, что этот Мигель — ее муж и что она приехала за ним из Испании; однако что она хотела сказать жестами, водя рукой взад и вперед перед коленями и повторяя «Miguel» и «piernas» [16] , осталось для меня загадкой.

Я бы, конечно, никогда не смог объяснить мыши, как ей добраться до Штрельгассе, но сейчас я почувствовал себя в роли покровителя юных девушек и сказал: «Vieng» [17] . И хотя это было не по-испански, мышь поняла, с доверием посмотрела на меня своими кроткими глазами, какие бывают на лицах тетей из Армии спасения, и я направился с ней через привокзальную площадь к остановке седьмого трамвая, идущего до Реннвег. В трамвае я выяснил, что зовут ее Пруденсия и что она из окрестностей Гуадиса. Места под Гуадисом мне знакомы. Однажды с коллегой я объехал самые глухие уголки Сьерры-Невады. Коростой покрытая земля, плантации стручкового перца, каменистые пашни, солнце, сушь. Ночи столь же безмолвны, как и дни, когда не лают собаки. Не слышно никаких гитар, и только смерть танцует там фламенко, как гласит заглавие одного фильма. В деревнях редко увидишь ребенка. Женщины прячутся за деревянными ставнями и оцепенело глядят на улицу из темных лачуг. Их можно увидеть у водосборников — молодых, старых, одетых в черное, можно увидеть вдов; все женщины выглядят как вдовы, Пруденсия такая же.

Молодые мужчины уехали на чужбину, работают в Германии, во Франции, в Швейцарии. Деревни опустели, вымерли. На порогах домов или в тени эвкалиптов сидят старые, иссохшие мужчины. Я их тогда сфотографировал.

Пруденсия молча шла рядом вверх по Реннвег. Наконец мы остановились перед номером 12 на Штрельгассе. Но на почтовом ящике Мигель Росарио Сомоса не значился. Мы поднялись по лестнице, и я позвонил в дверь. Молочное стекло озарилось бледным светом, раздался кашель; пожилой человек открыл дверь и приветливо сказал: «Бог в помощь», что сейчас не часто услышишь; и я был страшно тронут этой приветливостью. Но он не знал никакого Мигеля. Правда, у госпожи Келленбергер на четвертом этаже кто-то снимал комнату и выглядел как испанец.

Госпожа Келленбергер не сказала «Бог в помощь». А всего лишь «Да? Что вам угодно?». И неотрывно пялилась на Пруденсию. A-а, этот тип, Сомоса! Да-да, вроде так его и звали. Это тот, кто постоянно девок водил. Одно время он даже со швейцаркой сожительствовал. С какой-то шлюхой: порядочная швейцарка никогда не станет связываться с испанцем. И, не потерпев этого, госпожа Келленбергер вытурила Сомосу. Но главное — госпожа Келленбергер знала его адрес. Он живет теперь в Ауссерзиле. Ципрессенштрассе, 73. У Люти.

Поначалу я хотел взять такси, посадить в него мышь и сунуть шоферу десятку; но это показалось мне трусостью. Ведь Пруденсия в конечном счете спасла меня от хандры из-за Хайди.

Мы пошли на Парадеплац и подождали восьмерку. Трамваи были битком набиты. Субботний вечер и конец сеанса в кинотеатрах. Таща Пруденсию за руку, я влез в вагон через заднюю площадку, и мы протиснулись вперед.

У гармошки было одно свободное место, подле дамочки, складки рта которой показывали двадцать минут девятого. Дамочка сидела дубина дубиной и шамкала. Ее пальцы-сосиски осанисто покоились на пузатом ридикюле, лежавшем на свободном месте рядом. Я кивнул Пруденсии, чтобы она села на это место. Дамочка нехотя убрала сумку и, уставившись на Пруденсию ненавидящим взглядом, брезгливо сморщилась, отчего складки у рта обозначились еще резче. И опять зашамкала. В такт подергивалась ее шляпа, похожая на переделанный траурный венчик. Пруденсия подняла голову и, обращаясь ко мне, тихо произнесла несколько слов. Мне послышались в них вопросы, но я не понял и сказал: «No sabe» [18] . Дамочка тотчас повернула голову и выпучилась на нас.

На следующей остановке эта старая перечница резко поднялась и нетерпеливо протиснулась между нами; при этом ее сумка ударила Пруденсию по лицу. Но Пруденсия осталась спокойной, безучастной и на вид даже равнодушной, только убрала пару прядей под платок и еще плотнее обтянула им лицо. Под чужим взглядом, почувствовав, что я смотрю на нее, Пруденсия тотчас прикрыла рот рукой — костистой, грубой рукой, привыкшей к работе в земле, к выкорчевыванию камней из пашни, к отбиванию белья на речных камнях, к сплетанию стручкового перца в косицы. Рукой, которая никогда не ласкает мужчину или ребенка или делает это очень редко. На обезображенной работой руке Пруденсии тонким обводом чернели сточенные ногти. Но эта грязь меня не раздражала, чему я удивился.

У товарной станции мы вышли. Впереди нас шел какой-то человек со скрипичным футляром, он тоже направлялся по Ципрессенштрассе, где он исчез в одном из подъездов. Наши шаги звучали гулко, отдаваясь эхом от фасадов доходных домов — так было тихо на Квартирштрассе.

Но я ошибся: номер 73 оказался ближе к Баденерштрассе. На Буллингерплац опять начало моросить, и легкий порыв ветра сбросил в бассейн фонтана последние листы с каштанов. На товарной станции засвистел локомотив. Отворилась дверь ресторана «Буллингерплац»; наружу вырвался шум субботней гулянки, и с лестницы донеслись два мужских голоса. «No es mucho lejo» [19] ,— сказал я Пруденсии. «Como no» [20] или что-то в этом роде сказала она. Я хотел понести ее саквояж, но она не позволила. Как это и бывает в Испании: мужчина едет на осле, а женщина идет сзади.

Сегодня, в воспоминании, все похождения с Пруденсией кажутся странными и нереальными. Почему такие банальнейшие впечатления, как ночь, дождь, свет, тень, стук шагов, шум и тишина, грязные ногти мыши, запечатлелись в моем мозгу, как на фото, мне непонятно. И вообще почему такой человек, как я, больше всего любящий потрепаться с коллегами в баре «Малатеста» или полежать с подругой в кровати, полночи проболтался по Цюриху с этой совершенно незнакомой мышью из южной Испании в поисках ее Мигеля, не могу уразуметь я и поныне. В духе великой любви к людям меня никто не воспитывал. Наверно, в тот вечер Хайди просто выбила меня из колеи.

Наконец мы остановились перед домом номер 73. Подъезд был закрыт. Шел двенадцатый час. Я нажал на кнопку, звонок раздался на четвертом этаже и, скатившись по лестничной клетке, отразился от парадной двери. Госпожа Люти оказалась, слава богу, мягким человеком. Ничего-ничего, сказала она, муж все равно еще смотрит телевизор. Что, впрочем, было слышно.

— Да, бедняга, — сказала госпожа Люти на лестнице. — Мы заботились о нем, как о собственном сыне.

Госпожа Люти остановилась на лестничной площадке. Сильно пахло свеженатертыми полами.